Человечество - для чего оно?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Целые армии нищих, несмотря на всяческие запреты бродяжничества, странствовали по феодальным государствам… Огромные расходы на вооружение?.. Худо, конечно, и спорить тут не о чем. Однако в те годы, когда Мальтус писал свое сочинение, не существовало того, что сегодня мы называем «гонкой вооружения», но голод и нищета существовали…

Так что же, сославшись на извечный человеческий опыт, можно реабилитировать капитализм?

Отнюдь! Но все гораздо сложнее и трагичнее. В этом плане капитализм безусловно виновен, безусловно преступен, ибо по логике исторического процесса капитализм оказался первой социально-экономической формацией, которая по своему экономическому, техническому, научному могуществу могла бы обеспечить все население земного шара достаточным количеством продовольствия. Могла бы, но никогда не сделает этого, что сегодня уже не нуждается в доказательствах; все упирается в способ распределения материальных благ; накопление материальных благ у одних за счет других — это не тот принцип, который может спасти человечество.

Да, капиталистический принцип распределения материальных благ не избавит человечество от нищеты, но другой принцип — сначала каждому по труду, в дальнейшем каждому по потребности — это уже и другой социальный строй.

Значит, капитализм как бы подготовил техническую, научную и экономическую (в смысле возможного объема продукции) базу для ликвидации нищеты и голода, но внутренние противоречия не позволяют и не позволят ему направить достигнутое на всеобщее благо. Разрешить это противоречие суждено коммунизму, хотя, как показывает исторический опыт, на ранних этапах развития не всегда удается достигнуть желаемого результата.

С научной же точки зрения — стало быть, пока в теории — планетарного масштаба катастрофа не угрожает человечеству, и земной шар может прокормить гораздо больше людей, чем сейчас живет на нем. Все дело в самих людях: если они так самоорганизуются, что придут к справедливому распределению продуктов, то жаловаться на Землю в ближайшее столетие им, наверное, не придется…

А теперь, абстрагируясь от противоречий современных, посмотрим, насколько вообще реальны возможности сельского хозяйства.

Вот какие, например, существуют подсчеты. Общая площадь пашен, плантаций и садов на земном шаре достигает сейчас 1 400 миллионов гектаров, а лугов — 2600 миллионов гектаров. Представим теперь себе, что площади эти останутся неизменными до 2000 года, но урожайность к этому времени в среднем поднимется до уровня, уже достигнутого во многих странах мира: 30 центнеров с гектара пашни и 10 центнеров с гектара лугов. Даже при таком минимальном варианте общая продукция к 2000 году достигнет 6,8 миллиарда тонн в условных зерновых единицах, а этого достаточно, чтобы обеспечить пищей 13,6 миллиарда человек, то есть в два раза больше, чем будет к этому времени обитателей на земном шаре.

А стоит только допустить, что посевные площади увеличатся — это происходит и пока будет происходить постоянно, — как цифры стремительно взлетят… И еще останется океан. Его кормовые ресурсы в четыре раза больше ресурсов суши. Правда, пока все, что океан дает нам, в пересчете на калорийность составляет лишь один процент от общего объема пищевых продуктов.

Короче говоря, на нашей планете может прокормиться народу раз в десять больше, чем сейчас.

Я не буду приводить другие, иногда реалистические, иногда с отчетливыми признаками фантастики, расчеты, — мне для моих целей важно лишь утвердить читателей в мысли, что Земля щедра к нам и все дело в том, чтобы мы, люди, сами поумнее бы организовали свое бытие.

Обратимся теперь к некоторым иным особенностям нынешнего состояния дел на земном шаре.

«СТРАННЫЕ» СОВПАДЕНИЯ

Я умышленно начал разговор об особенностях нашего времени с роста народонаселения. В повседневной научной и идеологической работе все мы значительно чаще касаемся внутренних дел человечества, будь то политическая борьба, проблема социальной организации, экономика, мораль или быт, наконец. Но все-таки важнейшим, основополагающим, так сказать, фактом остается самое существование такого «организма», такого явления природы — человечества.

И вот с «организмом» что-то случилось или даже стряслось — он начал бурно расти, к изумлению… к изумлению самого человечества.

Повторяю, для меня это сейчас главное — стремительный рост «организма», увеличение в массе (физической) человечества как явления природного. Но, акцентируя внимание на самом факте роста, мы вполне можем проследить и «возрастные изменения», происходящие в бурно растущем «организме». И тогда, между прочим, обнаруживаются странные, на первый взгляд, совпадения.

Вот одно из них, важнейшее. В канун бурного роста населения на Земле возникает научный коммунизм. А едва началась вспышка роста, как тотчас практически появился социальный строй, при котором коренным образом возможно изменить способ распределения материальных благ и в конечном итоге осуществить принцип «каждому по потребностям».

Отнюдь не маловажно с точки зрения нашей темы, что новый строй заменил анархию производства плановым хозяйством. Планируя свою экономику, мы сейчас планируем изъятие сырья у природы и его переработку. Но при развитом коммунизме планирование приобретет всесторонний характер: будет планироваться не только добыча и переработка сырья, но и непременно будут планироваться, учитываться последствия воздействия на природу, а также ответное влияние природы на человека. При быстром росте населения все это уже сейчас становится чрезвычайно важным.

Бурный рост населения был немедленно поддержан медициной, вдруг окрепшей, вдруг вооружившейся знанием микробиологии, антибиотиков и т. п. (Замечу в скобках, что обычно в статьях о населении путается причина со следствием; медицина, снижение с ее помощью детской смертности в частности, способствует бурному росту населения, но не определяет его: ведь в тех слаборазвитых странах, где население растет особенно быстро, с медициной пока худо обстоит дело.)

В двадцатом столетии заканчивается предварительное описание земного шара, создается его точная карта и заканчивается предварительное ознакомление с природой земного шара. Тогда же наука утверждается в понимании того, что окружающая человека природа — это нечто цельное, это биогеносфера, подчиненная единым законам развития (о значении этого открытия мне еще придется говорить). И в двадцатом столетии разные племена и народы вдруг осознают себя единым человечеством.

Совершается техническая революция — на наших глазах машинное производство заменяется автоматизированным, мы вступаем в век автоматики. Техническая революция охватывает средства связи — появляются телеграф, радио, телевидение. И охватывает средства транспорта — человек становится крылатым, человек погружается в океан, создает быстроходные океанские и воздушные лайнеры. Глобальные трассы опоясывают весь земной шар.

Двадцатый век — век первых в истории человечества мировых войн, век создания оружия массового уничтожения. Складывается невероятная ситуация: человечество может само себя уничтожить. В Хиросиме, на памятнике жертвам атомной бомбардировки, написано: «Спите спокойно, ошибка не повторится». Чтобы та и многие другие ошибки не повторялись, всечеловеческий характер приобретает борьба за мир, борьба против оружия массового уничтожения.

Едва человечество — в канун вспышки роста — научилось пользоваться электрической энергией, как уже получила атомную, а теперь напряженно трудится над овладением термоядерной энергией, получение которой, кстати, возможно не только на Земле, а запасы сырья практически неограниченны.

Где-то во второй половине девятнадцатого века происходит разделение на работников физического и умственного труда, складывается интеллигенция как особая социальная прослойка (у нас самое это слово введено в обиход в шестидесятых годах прошлого века писателем П. Боборыкиным).

Как страшный пароксизм человеконенавистничества вспыхивает на Земле фашизм; по сути своей, с его претензией на исключительность одной нации и одного человека, с его стремлением уничтожать, убивать, с его идеологическим террором, — он стал предельно полным выражением всего прошлого, уходящего, низменного. Взрывной процесс развития человечества породил фашизм как свое противоречие, и он же его сводит с исторической арены.

В истории человечества неизмеримо больше, чем ученых или художников, можно насчитать людей, стремившихся к власти, стремившихся так или иначе объединять себе подобных. Но никогда ранее одному властителю или одной партии не подчинялись такие колоссальные людские массы, как в двадцатом веке, никогда раньше не было столь могучих «объединителей» и столь обширных объединений. Обширные объединения остаются, но двадцатый век — век распространения демократии, которая пока сосуществует, однако, с устойчивыми диктатурами. Общая тенденция ведет все-таки к устранению всякого диктаторства, самодержавия внутри человеческих объединений, которые — путем разных организационных форм — ширятся и практически уже охватывают весь мир.

Постепенное уничтожение диктаторства, помимо сугубо политического значения, имеет и такое; ведет к раскрепощению ума, энергии, инициативы многих, повышению умственного, энергетического потенциала человечества.

Рушится колониализм как политическая и экономическая система. Борьба с расизмом, с национальными предрассудками принимает всечеловеческий размах; это уже не только понимание единства землян, но и выражение практического стремления к единству.

Земной шар охватывает процесс урбанизации, возникают гигантские городские поселения и даже сверхгигантские — мегаполисы, в которых концентрируются десятки миллионов людей.

Внешне урбанизация удаляет человека от природы, но процесс диалектичен; физическое отдаление привело к внутреннему сближению, к эмоциональному открытию природы. Известно, например, что всемирному распространению городской культуры (особенно после эпохи Возрождения) сопутствовало возникновение и всемирное распространение пейзажного жанра в живописи как самостоятельного вида искусства, сопутствовало открытие и признание красоты в природе; пейзажная живопись определенно становится все более тонкой, глубокой, эмоционально насыщенной (импрессионисты, Левитан, марины Айвазовского), что и свидетельствует об изменениях во внутреннем мире человека. Последнее подтверждается и поэзией. Вот типичный образец пейзажной лирики восемнадцатого столетия: «Быстрые текут меж тем речки, сладко птички по лесам поют; трубят звонко пастухи в рожечки, с гор ключи струю гремящу льют» (В. К. Тредиаковский). В русской литературе первооткрывателем пейзажной лирики (в точном смысле слова) стал Державин, а что в дальнейшем, как и пейзаж, она обрела эмоциональную и философскую глубину — доказывать не приходится.