— Цветы? Сэрвус, Жужа! — Юлия поцеловала подругу в щеку и убежала.
Дьюла с нетерпением ждал ее ухода. Как только закрылась за ней дверь, он вышел из своей комнаты с ворохом бумаг и стал жечь их в камине.
Жужанна с удивлением смотрела на странную работу брата, но ничего не говорила.
— Почему ты молчишь? — обозлился Дьюла. — Почему не спрашиваешь, что я делаю?
— Нравится молчать, вот я и молчу.
— Нравится? Даже теперь, когда твой брат сжигает мосты между прошлым и настоящим?
— Да, и теперь. Это, очевидно, самое умное, на что я способна в твоем присутствии.
— Жужа, за что ты меня ненавидишь?
— Я тебя ненавижу? Смешно. Я всего лишь зеркало, в котором отражаешься ты. Извини, что я пользуюсь твоим высокопарным слогом.
— Ты хочешь сказать, что не ты, а я тебя ненавижу.
— Я уже это сказала.
Дьюла помолчал, пристально рассматривая на своих длинных тонких пальцах бледные ногти.
— Пожалуй, ты права. Да, ненавижу! А почему? Кто виноват?
— Меня это не интересует.
— А ты заинтересуйся! Твой Арпад во всем виноват.
— Арпад виноват перед тобой лишь в одном: видит тебя насквозь.
— Насквозь? — Дьюла засмеялся, но не добродушно, не снисходительно, а злобно. — Интересно, что же он видит?
— С огнем играешь.
— Ага! Что же я поджигаю?
— Прежде всего — честь Хорватов. В нашей семье до сих пор не было…
— …ни одного отступника от пролетарского дела. Теперь есть, — подхватил Дьюла. Он уничтожающе-презрительным взглядом окинул сестру. — Работники АВХ приказали тебе подготовить меня к переселению в тюрьму? Ладно, не строй из себя оскорбленную невинность! Сознавайся: твой Арпад и ты донесли на меня, да? И какую вам награду обещали за это?
Жужанна не вскочила, не бросилась на брата с кулаками, не завопила. Спокойно, тихо сказала:
— Оказывается, ты еще и мерзавец.
Ее хладнокровие больше, чем слова, взбесило Дьюлу.
— А ты… ты… — закричал он, и его рука взметнулась над головой сестры.
Он бы, вероятно, ударил ее, если бы не появился отец.
Вошел и не торопился встать между сыном и дочерью. Он защитил ее словом. Посоветовал разъяренному Дьюле:
— Вздумаешь обругать мать или сестру — прощайся с языком.
Дьюла опустил руку, побрел к своему креслу у камина, упал на продавленные завизжавшие пружины. Огонь кровавыми бликами отразился на его лице.
Шандор Хорват подошел к сыну, примостился на подлокотнике кресла.