— Кто смеет называть нас плутами, выходи! — закричал Виндгам, вспыхнув и оборачиваясь на крик.
Но ответа не последовало. Между тем со стороны реки подходили всё новые группы школьников. Некоторые — те, кто ждал шлюпок у цели, — только что узнали поразительную новость и теперь спешили расспросить о подробностях.
— Это низкий заговор. Все из-за первенства на реке, из зависти, — говорил Вибберлей.
— Готов побиться об заклад, что это штуки нашего милейшего старшины. Он мастер обделывать свои делишки! — откликнулся другой из той же партии.
— Вот увидите, что они откажутся от новых гонок.
— Наши откажутся от гонок? Да они сами предложат вам устроить другие гонки! — прокричал Виндгам.
Громкий хохот встретил эти слова защитника нелюбимого отделения. Но у Виндгама нашелся союзник.
— Не наша вина, что у вас лопнул шнурок. Чего вы смотрели? — раздался голос из кучки директорских.
— Небось, если б наш шнурок лопнул, вы не хлопотали бы о новых гонках, — сказал опять Виндгам.
— Что ж, думаешь, вас испугались бы?
— Конечно, испугались бы.
— Есть кого бояться] Не смогли победить честными средствами, так за плутни принялись! Трусы!
Спор разгорался все сильнее и сильнее, и общая свалка казалась неминуемой. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы не внезапное появление Парсона, бежавшего по тропинке со стороны реки во всю прыть своих коротеньких ног. Во всей фигуре и движениях маленького рулевого было что-то особенное, чего нельзя было объяснить даже его сегодняшним несчастным приключением. Очевидно, он хотел сообщить что-то важное, и, завидев его, толпа притихла, как по команде.
— В чем дело, дружище? — крикнул ему издали Тельсон.
Парсон ничего не отвечал, только махал руками. Взбежав на горку, он круто остановился и едва выговорил пресекающимся от волнения и скорого бега голосом:
— Шнурок был подрезан!
При этом поразительном известии — поразительном даже для тех, кто только что громогласно заявил, что приключение со шнурком было подстроено, — толпа подняла такой рев, что его, наверное, слышали в Шельпорте. Гнев, негодование, недоверие, насмешка — все вылилось в этом стоголосом крике… И вдруг все замерло, когда Парсон снова заговорил:
— Мы все осматривали шнурок; он подрезан до половины; надрез ясно виден. Я знал, что тут дело нечисто!
Последние слова потонули в общем гвалте. Вдруг кто-то крикнул:
— Чьи же это штуки?
Парсон обернулся на голос. Лицо его пылало гневом.
— Почем я знаю! Знай я только, чьи это штуки, плохо бы ему пришлось.
Храброе заявление маленького фага не вызвало даже смеха, так велико было общее возбуждение. Больше Парсону сообщить было нечего. Но вот на дорожке показались гребцы потерпевшей крушение шлюпки. Взрыв энтузиазма встретил появление разбитых героев; их окружили и засыпали вопросами. Негодование было написано на их лицах; молча проталкивались они сквозь толпу, равнодушные как к сочувственным крикам своих сторонников, так и к молчанию противников, и молча же скрылись в дверях школы.
Известие, принесенное Парсоном и подтверждавшееся мрачным видом оскорбленной команды, поразило школьников, как громом. Вильбайцы не верили, не хотели верить, чтобы кто-нибудь из их среды мог совершить бесчестный поступок, А между тем, как могли они этому не верить? Вдруг кто-то крикнул:
— Вот они, победители!
На дорожке показалась команда директорской шлюпки. Но эти пять мальчиков далеко не имели вида победителей: бледные, взволнованные, с жаром толкуя между собой, подходили они к школе, не замечая толпы, ожидавшей их в зловещем молчании. Впрочем, не были они похожи и на преступников, и, наверное, даже самые подозрительные из их товарищей не посмели бы приписать никому из них в отдельности возмутивший всех низкий поступок. Тем не менее благодаря этому поступку они взяли приз, и этого было достаточно, чтобы три четверти школы восстало против них.
Когда они подошли ближе, несколько голосов крикнуло:
— Трусы! Мошенники!
И толпа подхватила этот крик. Ошеломленные этой неожиданной демонстрацией, пять мальчиков остановились как вкопанные.
— Мошенники! Трусы! — повторила враждебная партия и начала наступать на них.