Я дрался на бомбардировщике. "Все объекты разбомбили мы дотла": читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— В грозы попадали?

— Попадали. На Дальнем Востоке в первом боевом вылете, подлетая к озеру Ханко, увидели, что над ним стоит гроза. Что необычно? Молнии не вниз, а в стороны. Мы-то, конечно, знаем, что в грозу ни в коем случае входить нельзя. С левым разворотом это озеро обошли. А местные летчики страха не знали и пошли напрямую. Пятнадцать экипажей потеряли!

— Как строился день после возвращения с боевого задания?

Садились на машину и ехали на КП. Там штурман и командир полка принимают доклад. Штурман начинает показывать по карте, где били зенитки, куда бомбы попадали, все детально рассказывает. Заполняется боевое донесение. Дальше идем в столовую, там по 100, а если попросишь, не только 100, но и 200 грамм дадут. Заведующей столовой была хорошая женщина, жена командира полка. Я много спиртного не пил: 200 граммов — это самое большое, если я выпью, а то и 100 граммов хватит. Кормили превосходно. Жена командира полка не давала никому воровать продукты, и поэтому кормили обильно. Ну и сами нормы были высокие. Суточная норма мяса почти 400 граммов. Я никогда столько мяса не съедал. Я даже удивлялся — везде люди бедствуют, а мы едим хорошо. После завтрака шли спать.

— Боевые вылеты не очень часто?

— Да. Иногда были большие перерывы, по месяцу. В это время проводили какие-нибудь занятия по штурманской службе или дни матчасти — работают технари, а мы помогаем. Ходили на танцы в клуб, песни пели.

— Несколько вылетов за ночь приходилось делать?

— Максимум два вылета. Два вылета за ночь я делал под Ржев.

— Кто у вас был стрелком и стрелком-радистом?

— Стрелок-радист — младший лейтенант Пузанов. Хороший парень. Стрелка я уже не помню.

— Какое было моральное состояние летчиков?

В начале войны отступление вызывало гнетущее впечатление. Но я не помню, чтобы у меня была мысль, что мы можем проиграть войну. Немцы продвинулись далеко, мы внимательно следили, отмечали на карте, ставили флажки. Но упаднического настроения я не помню. А после Сталинградской и Курской битв возникла уверенность, что мы победим.

ТИТОВ

Федор Иванович

Я родился в 1919 году в Тульской области на ныне не существующей железнодорожной станции Турпаново. Окончил шесть классов средней школы и поступил в железнодорожное ФЗУ. Окончил училище в 1936 году, получив специальность слесарь-паровозник 3-го разряда, и был направлен на работу в депо.

Первый месяц учеником, а потом начал самостоятельно работать. До ухода в армию я отработал 3 года 9 месяцев. Надо сказать, у меня получалось неплохо. С 3-го разряда вырос до 6-го. Хорошо жил. Зарабатывал хорошо. Одевался хорошо. У меня даже часы были. Лучший костюм на заказ стоил 500 рублей — я за месяц столько зарабатывал. Хотя первый месяц заработал 120 рублей. Но потом бригадир почувствовал, что могу работать, и дал шабровку золотников — пятнышки шабером убирать. Разобрать золотник, пришабрить золотник и лицо и собрать стоило 23 рубля. Я всю операцию проделывал за 8-часовой рабочий день. А другому дадут, он разберет, а шабрить не может…

Почему пошел в авиацию? Случайно. Мой брат и его товарищ, тоже с нашей деревни, то никуда не спешили — пока умоешься, паклю намочишь керосином и идешь в душ отмываться, а тут вдруг еще четырех нет, а они куда-то по-быстренькому уходят. Я спрашиваю: «Куда вы спешите?» — «Мы поступили в аэроклуб». — «Я тоже хочу!» Их потом взяли в Морфлот, а я остался летать. Окончил аэроклуб без отрыва от производства, приехала комиссия, проверили технику пилотирования, сдал теорию… Не с первого раза.

Сдавал зачет по моторам. Принимал техник-лейтенант с двумя кубарями. Он мне показывает муфту от магнето. Я знаю, что она с М-17, который на Р-5 стоял, а не с М-11, что на У-2, — такая же по форме, но больше. Вместо того чтобы сказать: «Это не с М-11», говорю: «Это не с У-2». Получил два. Потом сдал, конечно. Так получилось, что в первый набор в истребительную школу я не попал, вместе со мной не попали и еще одиннадцать человек, получивших «отлично» по пилотированию. Думаю, что нас «придержали». Организовали тренировочный отряд, подлетывать. Часть из этих двенадцати человек сделали инструкторами. А в декабре 1939-го был призван в армию и зачислен курсантом Таганрогской школы бомбардировщиков. Быстро прошли курс молодого красноармейца. И сразу стали летать на Р-5, а потом и на СБ. После Р-5 это машина! Отобрали самых способных и гнали… везде бегом, по 10 часов занятия. Должны были учиться четыре года, а учились всего два.

— Как восприняли приказ Тимошенко?

— Ужас. Из взводов сразу начали бежать, из училища убегали. Две ночи в казарме стоял гул, никто не спит, подушки летят, сапоги летят. Дежурные офицеры всю ночь ходят по казарме, успокаивают. А ведь уже было пошито обмундирование, только кубики привинтить. Все это осталось и сгорело, когда школа эвакуировалась. Ходили разговоры, что в Энгельсе один курсант специально разбился, только чтобы не становиться сержантом. Я это дело пережил спокойно. Куда денешься?! Нам дали звание сержантов, два треугольника. В войну я уже получил старшего сержанта, потом старшину. Командиром звена стал еще старшиной — уже 90 вылетов сделал! А тут приходят старший лейтенант и лейтенант ко мне в подчинение… Зато в 1943 году сразу получил три звания: младшего лейтенанта, лейтенанта и старшего лейтенанта.

В апреле 41-го отправили по полкам. Наш полк базировался в Выползово. В районе Твери, Валдай недалеко. Там самолеты были ДБ-ЗМ.

В ночь на 22 июня я был в наряде, дежурным по аэродрому. А дежурному по аэродрому разрешалось с ночи отдыхать не раздеваясь. Только гимнастерку можно было расстегнуть. В Выползово много комаров, грызут — ужас какой-то. Время отбой… летчики в казарме. Все улеглись, и я лег одетый. Винтовка около меня стоит. И тревога! Прибегаем на аэродром, а на стоянку к самолетам не можем пройти — часовые не пускают. Надо звонить в караульное помещение, чтобы начальник караула или разводящий пришел, снял бы пост. Я поправил повязку дежурного, вышел вперед. Тут они сдались — пропустили. До 11 часов утра ничего известно не было. Офицеры все уехали домой к семьям, на аэродроме одни сержантики. Потом один радист включил радиостанцию и передают: «Будет выступать Молотов»… Война… Бомбят. Сразу стали маскировать самолеты, таскать ветки, закрывать… Видно же, что накрыто… Начали заталкивать самолеты в лес, поддеревья… Появился заместитель командира полка. Вызвал меня, отчитал за висящий на шесте конус и авиационный флаг. Дал распоряжение срубить эти столбы. Нас не бомбили, и на задания мы не летали.

Через месяц отобрали 10 экипажей на переучивание на ночников. Отправили нас в Рязанскую школу. Готовились целиком экипажами. Но немец наступал быстро, школа эвакуировалась в Среднюю Азию. Мы поехали эшелоном, а самолеты перегоняли. Самолеты уже были старенькие, и половина их в пути осталась. В Коршах мы там целый год учились. Только в июле 1942 года приехали в Монино в 728-й полк. Этот полк был образован из двух разбитых летом 41-го. В этом полку воевал до конца войны, выполнил 294 боевых вылета со своим экипажем и три вылета на Дальнем Востоке с другим экипажем.

— Кто у вас был в экипаже?

— Штурман у меня был «батя» Матосов. Он никогда штурманом не был, еще до 1936 года прошел трехмесячную территориальную службу, и все. Когда война началась, его призвали в армию. Недалеко от Выползово, на станции Куженкино, он охранял авиационные склады. А потом приказ Сталина: кто был связан с авиацией, вернуть со всех частей в авиацию. И его направили. Он пришел пешком в нашу часть. Когда на ночника переучивались, штурманская подготовка была хорошая. Он выучился и летал все время со мной. Радист и стрелок были марийцы. Радист Блинов и его бывший одноклассник Вьюнов. В полк приехали. С командиром полка выполнил один полет в зону, и он выпустил меня на боевой вылет. Техника пилотирования у меня была хорошая.

В первом вылете бомбили Ржев. Он был на линии фронта. Высоту дали тысячи четыре… Первый полет выполнил удачно, потом стало легче. После первого вылета мне командир звена, майор Симонов, потихоньку говорит: «Не слушай никого, набирай высоту, какую наберешь». Точность бомбометания была у нас хорошей, поскольку я всегда мог выдержать высоту, скорость и курс. Я всегда залезал как можно выше, если цель, конечно, не на линии фронта — там особенно не наберешь, крутиться не будешь, времени не хватает. Один раз над Варшавой я набрал 7800.

— Говорят, Ил-4 достаточно сложный самолет?

— Для такого самолета у него слабые моторы. На взлете он был трудный, его разворачивало. Как только упустишь, не удержишь. Атак… я привык. Летал потом на Б-25. Мне они не слишком понравились. Вроде хороший самолет, моторы хорошие, три ноги — едешь как на такси. Ну, может, скорость побольше была немножко. Зато на Ил-4 я набирал высоту до 7800, а на этом до 4500, и все, дальше не идет! Второй пилот? А что второй пилот?! Он сидит, и все! Мне он был не нужен. Со мной на правом сиденье летал командир дивизии, посмотреть войну. Потом еще кто-то из генералов… Ну что? Посидели. Посмотрели. Я ему не предлагаю пилотировать, он и не просит. Прилетели, сели: «Разрешите получить замечания?» — «Все нормально, хорошо».

На третьем или четвертом вылете мы попали в грозу. Летели бомбить железнодорожный узел в Смоленске. В районе Старицы я свалился. Как свалился? Сначала облака были вверху, потом внизу появились, а потом сомкнулись. Только вошел в облака, начало трясти. Штурману говорю: «Возвращаемся, не пройдем». Тут как тряхнуло! В кабине пыль, все стрелки у приборов до упора. По приборам не определишь, в каком положении самолет. Я смотрю — показатель скорости работает. Значит, я лечу вперед. Скорость уже 400! Я кручу триммер на вывод. Штурвал немного на себя и отпускаю, а то развалится. Скорость потихоньку падает. Летели мы на 3700, а вывел я метров на 400. Теперь надо сориентироваться, где мы находимся. Ага. Селигер. Куда идти? Связь не работает. Штурман пишет какие-то записки. Мне пилотировать надо, а тут еще он со своими записками. Потом он догадался. Пишет крупно красным карандашом на бортжурнале: «Держи на запасную на Ржев!» Пошли с набором, иду, все нормально. Что-то радист говорит в СПУ. Я не пойму. Связи почти нет. Потом разобрал, что выпрыгнул проверяющий начальник связи, который вместе с ним летел вместо стрелка. Я говорю: «Смотри, ты не прыгай!» Подошли к цели, штурман пишет: «Отказал ЭСБР». Стал он открывать люки — ручка сломалась. Пишет: «Будешь бросать своим сбрасывателем, когда толкну тебя по ноге. Заходи по пожарам». Отбомбились. Вдруг кто-то меня за куртку дергает. Кто может дергать?! Я один в кабине сижу! Потом опять, опять. Когда бомбы сбросили, радист через бомболюк просунул руку и решил, видимо, убедиться, на месте ли я. Я поймал его за руку, похлопал. Вернулись на аэродром без приключений. Где инструктор Федченко? Дня через три пришел…

Один раз меня подбили истребители на Б-25. Экипаж был не мой, поскольку я не должен был лететь. У нас комиссаром был капитан Соломка. Летчик, но не летал на задания. А тут их ликвидируют, ну и он решил на Б-25 полетать. Я не должен был лететь на задание, и вдруг мне: «Быстрее на аэродром в машину». Бомбили Оршу по скоплению войск. Полетели. Штурман говорит: «Тут немецкая мигалка моргает для ориентировки летчиков. Дай парочку по мигалке брошу, а дальше на цель». Две бомбы бросил. Вышли на цель. Отбомбились. Развернулись — и сразу облака. Шли за облаками. Штурман и летчик начали спорить, летчику за облаками легче лететь, там светло, а штурману лучше под облаками, чтобы ориентироваться. Спорили, спорили, вдруг очередь вдоль борта самолета. Сноп огня! Немец очередь дал и ушел. Стрелок докладывает: «Я ранен». — «Перевяжи, там есть пакет». Немножко проходит, падает давление масла в правом моторе. Винт во флюгер поставили и пошли на одном моторе. Заходим на посадку нормально. На пробеге нас развернуло, поскольку правый тормоз не работал. Вылезли из машины. Один снаряд пробил откачивающую трубку масла и тормозную трубку. Второй попал в фюзеляж напротив кабины стрелка, превратив его в решето. Стрелку осколок руку поцарапал. Подъезжает комэск Молодчий: «Что? Как?» На этого стрелка: «Чего же ты не передавал? — «Я передавал». Оказалось, что он не нажимал тангенту!