— Когда сам расскажешь.
«Э-э, — додумался тут Сашка, — да ведь про алмаз-то никто не знает. И не узнает никогда! Валяется он на дне реки меж камушков. Лежит и молчит! Кто о нем расскажет? Кто его видел у меня, кроме Трофима? Никто. Никто! Валяется на дне алмаз и молчит. Сколько их в этой реке валяется! Лежат, молчат. И я буду молчать! А драка? Трофима я не спасу. Себя — может быть».
— Бил Трофим меня. Вот, посмотрите! — Сашка засучил рукав и показал лиловый синяк на предплечье. — Бил, понимаете?
— Давай по порядку, — сказал Малинка.
Сашка придвинулся поближе к инспектору, растопырил руки, вытаращил глаза и начал вдохновенно врать.
Столь разительная перемена в поведении Попова не ускользнула от инспектора. Но Сашка, занятый выдумкой о глупой драке из-за подстреленных копалят, сочиняя на ходу историю ссоры, не заметил чуть прищуренных век Пионера Георгиевича, ставшего более напряженным взгляда инспектора.
Живо, в лицах проиграв перед старшим лейтенантом историю неожиданно вспыхнувшей ссоры, Сашка, с некоторым торжеством даже, сказал:
— Вот так оно и произошло… все.
Не веря уже окончательно ни одному Сашкиному слову, инспектор не находил никакого реального объяснения поведению Попова. Смущали инспектора и некоторые детали в передаче Попова — их тут же не выдумаешь, очень уж точны, жизненны. Не вязался рассказ Сашки о зачинщике драки Лазареве с тем, что говорил о Трофиме шофер Потапов, паромщик Назарыч. Однако, с другой стороны, и сам он, Малинка, думал о Попове иначе.
Нужно было время, чтоб Сашка понял нелогичность своего поведения и рассказа о происшедшем, этого яркого, живого экспромта. И самому Малинке необходимо было разобраться в рассказанном и сказанном Поповым до импровизации.
— Пионер Георгиевич… — тихо сказал Сашка.
— Что, Попов?
— Не верите вы мне…
— Догадался?
— Я — вор. Только доказать этого уже не смогу.
— Рассказывай все сначала. — Инспектор сел и достал папиросы. — Закуришь?
— Не курю.
— Молодец, Лисий хвост.
— Подлец я, инспектор, — сказал Попов.
— Давай разберемся по порядку. Нагородил ты — па три огорода хватит, — недовольно проворчал Малинка. Он не любил, когда в человеке вот так, словно плотина прорывалась. Много мути набегало в дознание, ненужной, посторонней, чрезвычайно осложнявшей дело впоследствии.
— Ты сказал, что «убил».
— Из-за меня… Может быть, от моей руки погиб Лазарев. Я бросил в него камень.
— Попал камнем-то? — уточнил Малинка.
— Не знаю. Не видел.
— Почему же — «убил»?
— Очень хотел убить.
— Ты видел его мертвым?
— Да, — твердо сказал Сашка.
— Ясно. Почему ты «очень хотел» смерти Лазарева? — Старшин лейтенант тоном подчеркнул это «очень хотел».
— Он выбросил в реку мой алмаз! — с запалом сказал Сашка.