— На обратном пути, перед входом «Альберта» в Солнечную систему, — сказала Зарика, — наш корабельный математик сумел кое-как просуммировать все бесчисленное множество эффектов, связанных с течением времени в ракете, и сообщил, что па Земле теперь двадцать первое столетие.
— А год он не мог определить? — спросил Борца, с жадным вниманием ловивший каждое слово Зарики.
Девушка покачала головой.
— Для этого необходимы слишком сложные подсчеты. На них уже не оставалось времени, — сказала она. — Да и какая для нас была, в сущности, разница — десяток лет в ту или иную сторону? Все равно ведь наше поколение умерло.
Борца кашлянул.
— Знаешь, Бор, я отлично запомнила, до мельчайших подробностей, пышные празднества, которые прошли по всей Земле, — сказала Зарика. — Это было перед самым стартом «Альберта». Люди отмечали начало нового, двадцать первого столетия. Потом я ушла в пространство… И вот, возвратившись на Землю через несколько лет полета, вижу, что перескочила через двадцать первый век, словно через ручей. И от следующего века отхватила порядочно. Так зачем же мы летели? Скажи, Бор, зачем? Ведь вы, земляне, успели уйти далеко вперед А мы, наоборот, безнадежно запутались, отстали во времени. Кому же он нужен, полет «Альберта»? Может быть, нам вообще не стоило возвращаться?
Зарика закрыла лицо руками.
— Ты не права, Зари. — Борца осторожно отнял ее руки. — Ты же сама говорила, что на борту «Альберта» у тебя созрело несколько новых идей, связанных с биологией.
— А где гарантия, что земляне давным-давно не пришли к этим идеям без моей помощи? — откликнулась Зарика.
— Хоть одна идейка да осталась. А даже ради одной идеи стоит лететь к звездам, — убежденно произнес Борца.
— Хорошо, если осталась… — прошептала Зарика. — Я уже мечтаю поскорее дорваться до биостанции. Руки чешутся. А сейчас так говорят? — посмотрела она на Борцу.
— Говорят, — рассмеялся Борца.
— Прости, Бор. Минутная слабость… — сказала Зарика, вытирая глаза.
Аппарат без перехода влетел в мохнатое облако. В рубке потемнело, и тотчас засветились панели. Изображения на экранах потускнели, приобрели размытые очертания. Борца привычно нажал кнопку инфравидения, и на обзорном экране перед Зарикой снова возникла серебристая капля автолета.
— Нет, полет «Альберта» не мог быть напрасным, — задумчиво, словно отвечая собственным мыслям, проговорила Зарика. — Человечество едино, и поэтому едино его счастье. Каждое поколение вносит свой вклад в общую копилку. Я видела в Гостинице «Сигма», как братаются поколения…
Они помолчали.
— Климат в Сибири начали по-настоящему изменять в девяностых годах двадцатого столетия, так, Зарика? — нарушил паузу Борца.
— В девяностых, — подтвердила Зарика.
— А один историк пишет, что уже в семидесятые годы под Тюменью выращивали свежие помидоры. Чепуха?
Зарика покачала головой.
— Твой историк прав, Борца, — сказала она. — Тюменцы имели собственные овощи за двадцать лет до того, как в Сибири начали перекраивать климат. Мы строили теплицы, которые согревались за счет термальных вод. Да что там теплицы! Мы своими сердцами отогревали Сибирь. И не только для себя. Для вас тоже. Мы, люди, спаяны, связаны каждый с каждым…
Автолет пошел на снижение. Вдали показался город.
— Знаешь, Борца, я чувствую, что не смогла бы снова пойти в дальний поиск, чтобы совершить еще один прыжок во времени, — сказала Зарика. — Вот, кажется, совсем немного побыла я теперь на Земле, но привязалась к ней…
Припомнив что-то, Зарика улыбнулась.
— У нас в «Сигме», в строении, которое занимал экипаж «Альберта», была оранжерея, — сказала она.
— Оранжереи есть там в каждом здании.
— У нас, наверно, была особая. Большая-пребольшая. Прогуливалась я как-то в оранжерее и наткнулась на диковинное растение. Нигде такого не встречала, даже в полете. Дерево — не дерево, куст — не куст… Тонкий ствол, весь изогнутый, будто изломанный, тянется вверх, к солнцу. А со ствола — да, прямо со ствола! — свисают какие-то белые нити. Я подошла поближе, присмотрелась, потрогала рукой — волокна уходят в почву. И тут меня осенило: да это же корни! Да, корни, которые проросли прямо из ствола и тысячами нитей привязывают растение к земле. Вот так и я… вновь привязалась к земле, словно то растение, — закончила Зарика.
Первые дома, утопавшие в зелени, вызвали у Зарики прилив восторженности.
— Никогда не видела таких зданий! — сказала она. — Ни тогда, до старта… ни на корабле, в сферофильмах.
Борца заметил, что Зарика старательно избегала термина «в прошлом», предпочитая говорить: «тогда, до старта» или же просто — «это было тогда…»