Жена вздрогнула. Такого взгляда она еще не видела у своего мужа. Злоба охотника сочеталась в нем со страхом загнанного хищника.
— Бог мой! Эдик, ты чего натворил? Убил кого?
— Убил, Нинок. Если поймают, то пять загубленных душ на шею повесят. А если не найдут, то всю оставшуюся жизнь в золоте купаться будем.
— Что за околесицу ты несешь?
— Им-то что... По пять лет за соучастие, а мне вышка! Меня первым подставят. И свидетели есть, которые видели меня из машины. Шофер и инкассатор. Следственный эксперимент проведут и признают.
Нина присела на табурет и прижала к себе сына. Мальчик с испугом смотрел на отца. Он ничего не понимал, но ему стало страшно.
Эдик отошел к окну и посмотрел во двор.
— Так жить нельзя. С ума сойдешь. Есть людишки, которые готовы поиграть в активность, чтобы добраться до наших голов. Таких не напугаешь и на понт не возьмешь. Мои признания никого не интересуют. Боюсь, их даже не читали. Дураком я был. Четыре свидетеля, четыре языка. Заговорит один, заговорят другие. Нельзя сидеть на мешках с золотом и питаться сухарями. Сколько нужно терпения, чтобы выдержать. Один из четырех обязательно сломается, и капкан сработает. В нашей необъятной родине не найдется столько дантистов и гнилых зубов, которым нужны сверкающие коронки и фиксы. О сбыте мы не подумали. Дуракам приключений подавай, они сыты и глупы.
— О чем ты говоришь, Эдуард? Тебе плохо? — шепотом спросила жена.
— Очень плохо. Я могу полагаться только на себя самого. Мне не нужны свидетели и языки. Свести шанс к одному — значит уменьшить его в четыре раза. Но ты должна мне помочь.
— Чем?
— С сегодняшнего дня мы начинаем новую жизнь. Езжай на вокзал и купи два билета. Поедешь с сыном к моей двоюродной сестре в Новосибирск. Я приеду позже, а там будем думать. Сейчас я уйду. Встретимся в семь часов вечера на двадцать пятом километре Симферопольского шоссе. Стой у обочины и жди. А теперь займись делом. Найди все наши фотографии, письма и даже квитанции о квартплате. Все сожги. Вещей с собой не бери. Езжай налегке. В доме не должно оставаться никаких адресов, записных книжек и образцов почерков. У мусоров уже есть мое письмишко, не дай Бог, им будет с чем его сравнить. Не хотели меня слушать, а теперь извините, господа, поезд ушел! Какая разница, пять трупов на тебе или восемь.
Когда муж ушел, Нина подошла к телефону и набрала нужный номер. Она помнила его наизусть.
Рита смотрела, как муж доедает борщ, и продолжала ворчать.
— Мне уже надоели твои выкрутасы, Рома. Сестра на тебя обиделась. Нашел себе каких-то сомнительных дружков и заперся с ними в бане. Сколько это будет продолжаться? Может, скажешь, что это все значит?
— Продолжения не будет. Сегодня вечером я провожаю ребят домой в Прибалтику. В отпуск они приезжали. Можешь успокоиться.
Роман взглянул на сына и подмигнул ему.
Когда он подходил к калитке, мальчик нагнал его и спросил:
— Послушай, пап. А мама ничего не знает о золоте?
Вопрос застал Сироткина врасплох. Он уже забыл, как сын помогал ему вывозить ящики из леса.
— Вот что, Илья, — деловым голосом произнес отец и присел на корточки, — ты должен всегда оставаться мужчиной. И запомни: никогда, нигде и никому не говори о золоте и о моих друзьях. Это очень опасно. Люди не любят болтунов, особенно тех, кто много знает и говорит. Потом очень пожалеешь. Слово не воробей, обратно не вернешь. Свое носи в себе и никогда не теряй. Ты меня понял?
— Понял, — надув щеки, ответил сын.
— Скоро я вернусь со своим другом, и мы увезем ящики из бани. Вот когда мы сможем вздохнуть с облегчением и помиримся с мамой, тогда видно будет. А пока пусть ворчит. Женщины не должны знать о мужских делах. Ты все запомнил?
— Запомнил.
Роман погладил сына по голове и вышел с участка на лесную тропинку. Что-то скребло на душе. Он ощущал какую-то тяжесть в груди, беспокойство и неуверенность в том, что делает так, как надо делать. Ему хотелось побыстрее вывезти ящики с участка, а там видно будет. Он все больше и больше склонялся к мысли о том, что Валерка Родионов поступил правильно. Надо отказаться от своей доли и забыть обо всем. Но он не считал такой поступок выходом из положения. Позиция страуса, который спрятал голову в песок. Если ты украл кошелек, то ты вор и твои извинения не делают тебя невиновным. Здесь речь идет не о кошельке. У Максима и у Чайки железное алиби. Шофер — свидетель. Толик возит все руководство банка на охоту в заказники, его фото на Доске почета. Ему поверят. А кто поверит ему, если найдут золото в его бане? Подбросили? Даже собаки со смеху сдохнут. Какое может быть алиби и отговорки? Никто не поверит, что он обычный исполнитель, водила, мальчик на побегушках, который ничего не знал об истинном замысле. Марионетка. Собственная инициатива хороша в игре в шахматы, но когда ты обыграл всю страну и этому найдут подтверждение, тебя ничто не спасет. Идиот. О чем он думал, когда готовил машины и рвался в бой? Давно нервы себе не щекотал? Все. Гонки кончились. Хорошо бы. Как бы не началось все сначала. Тут не ралли — выиграл, проиграл. Тут выжил или сдох. У этой гонки нет конца и передышки не будет. Это походило на падение в пропасть. Долгий или быстрый скачок к смерти.
Сойдя с автобуса, Роман прошел лесом и вышел к берегу реки. Народу стало меньше. В основном остались те, кто разбил здесь палатки. У опушки стояло четыре машины, но "скорой помощи" среди них не оказалось. Глубокие следы, примятая трава говорили о долгой стоянке, даже масляные пятна остались.
Роман осмотрелся. Неподалеку располагалась палатка. Девушка в купальнике колдовала над котелком. Он подошел ближе, втянул воздух и сказал:
— Тройная уха. Вкуснятина.
Девушка улыбнулась.
— Вы давно тут обосновались, хозяюшка?