Архив Троцкого (Том 1): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В политической борьбе объединенной оппозиции против правившей группы весьма важное место занимали международные дела, к которым обе стороны были весьма чувствительны.

В 1927 г. особое внимание привлекали события в Китае -развертывавшаяся там национальная революция. Большую часть первого тома данного издания занимают документы, связанные с характером, конкретными перипетиями, перспективами китайской революции, места в ней компартии, курса Коминтерна в китайском вопросе. Немало документов о Китае — во втором и третьем томах. Если оппозиционеры брали курс на углубление китайской революции, далеко не полностью учитывая глубокую национальную специфику, преувеличивая сходство между Китаем и предреволюционной Россией, то сталинская группа занимала более осторожную позицию, стремясь обеспечить советское влияние в этой гигантской стране независимо от «классового характера» происходивших там потрясений.

А калейдоскоп китайских событий менялся с головокружительной быстротой.

В июле 1917 г. в Кантон (ныне Гуанчжоу) прибыл находившийся перед этим в эмиграции Сунь Ятсен — лидер национальных революционеров и их партии Гоминьдан. Здесь были образованы парламент и правительство, вскоре провозгласившие себя верховной властью Китая. Сунь Ятсен был избран президентом, затем отказался от этого поста, стал главнокомандующим. Он пытался опереться на прогрессивные круги западных держав, но вскоре разочаровался в Западе и стал присматриваться к северному соседу, в столице которого в свою очередь внимательно следили за событиями на юге Китая. В начале 1923 г. в Кантоне побывал с секретной миссией большевистский деятель А. А. Иоффе, обещавший советскую поддержку в создании объединенного, сильного и демократического Китая. Было договорено, что коммунистические идеи в Китае пропагандировать не следует, что они не соответствуют текущим нуждам страны. После этого Сунь Ятсен направил в Москву группу деятелей Гоминьдана во главе со своим молодым помощником Чан Кайши для получения из первых рук информации о советской военной и политической организации. По поводу одного из главных результатов этой поездки Чан Кайши исследователь пишет: «Его трехмесячные наблюдения в России в 1923 году позволили ему осознать советские методы и сделали подозрительным в отношении методов коммунистов»[17].

Вскоре в Кантон приехали советские политические и военные советники -политическую группу возглавлял М. М. Бородин, имевший опыт нелегальной деятельности за рубежом, военную — бывший полководец гражданской войны, а затем военный министр буферной Дальневосточной республики В. К. Блюхер (он работал в Китае под псевдонимом генерал Га-лен). Началась перестройка Гоминьдана в соответствии с организационными принципами большевиков -»демократическим» централизмом.

В 1924 г. было решено принимать в Гоминьдан коммунистов в качестве частных лиц. Но фактически компартия присоединилась к Гоминьдану как организованная сила. До поры до времени это терпели, но терпению были пределы. «Невозможно переоценить влияние Бородина и его помощников на молодых китайских революционеров. Они были закаленными и способными пролетарскими революционерами и принесли в Китай технику организации, агитации и пропаганды большевистской революции и гражданской войны»[18]. Началась реорганизация Гоминьдана в соответствии с уставом, написанным Бородиным, на базе партийных ячеек по производственно-территориальному признаку. Гоминьдан был принят в Коминтерн в качестве сочувствующей организации.

После смерти Сунь Ятсена в марте 1925 г. в Гоминьдане и кантонском правительстве развернулась борьба за власть, которая ярко окрашивалась в политические тона. Левым го-миньдановцам, коммунистам и сочувствовавшим им покрови

тельствовала группа Бородина. Им противостояла правая группировка, настаивавшая на объединении страны и наведении порядка, исключавшего происки коммунистов. Промежуточная группа Чан Кайши, командовавшего вооруженными силами Гоминьдана, маневрировала и колебалась. 20 марта 1926 г. под нажимом правых Чан Кайши ввел военное положение, посадил советских советников под домашний арест (Бородин в это время то ли уже находился в Москве, то ли выехал туда в последний момент), уволил в отставку левого деятеля Гоминьдана Ван Цзинвея — своего основного соперника. Но левые убедили Чан Кайши, что сведения о готовившемся коммунистическом перевороте ложны. Через две недели появился манифест о том, что альянс с Россией сердечен, как и ранее. Бородин возвратился в Кантон. С его ведома в апреле 1926 г. Центральный исполнительный комитет Гоминьдана принял решение о запрещении коммунистам занимать руководящие посты в партии и правительстве.

В июне 1926 г. национально-революционная армия Китая начала поход на север под командованием Чана. Города и провинции, находившиеся под властью коррумпированных генералов, творивших там суд и расправу и связанных с западным капиталом, легко оказывались в руках патриотических сил. В августе они достигли реки Янцзы, в октябре заняли г. Ханькоу и соседние города, составлявшие мегаполис Ухань, в марте 1927 г. — Нанкин. За два месяца перед этим революционное правительство перебралось из Кантона в Ханькоу.

Но в руководстве Гоминьдана вновь вызрел конфликт между левой группой, доминировавшей в правительстве, и Чан Кайши. В марте 1927 г. Чан отказался явиться на заседание ЦИК в Ханькоу, продемонстрировав этим пренебрежительное к нему отношение, был исключен из руководства Гоминьдана и снят с поста главнокомандующего. В ответ на это он 12 апреля устроил в Шанхае, только что взятом войсками, резню коммунистов и других левых. Оба крыла Гоминьдана заявили об исключении друг друга из партии. ЦИК отдал приказ об аресте Чана. Последний в свою очередь возложил ответственность за события на компартию, которая создала в Гоминьдане «царство террора», оторвала его от рабочих и крестьянских организаций, привела к созданию единого фронта империалистических держав против национально-патриотических сил. Чан образовал альтернативное правительство в Нанкине.

В этих условиях в конце мая 1927 г. последовало секретное распоряжение Сталина, весьма раздраженного тем, что ему не удалось использовать Чан Кайши, а затем выбросить его, как выжатый лимон (выражение генсека), чтобы компартия прекратила сотрудничество с Гоминьданом и его правительством, начала конфискацию земли и формирование независимой рабоче-крестьянской армии. Секретная инструкция попала в руки левых гоминьдановцев во главе с Ван Цзивеем. В результате коммунисты были изгнаны из правительства в Ханькоу, начались их аресты. Бородин и его группа были отозваны в СССР.

В сентябре несколько гоминьдановских групп объединились в новом правительстве, сформированном в Нанкине Чан Кайши. Он стал главой ЦИК Гоминьдана и главнокомандующим. Был предпринят поход на Пекин, который держал в своих руках Чжан Цзолин — руководитель северной и центральной группы милитаристов. Пекин был взят, советские советники заменены германскими офицерами. Началось постепенное примирение Гоминьдана с западными державами. Попытка коммунистического путча в Кантоне в декабре 1927 г. и создания совета в этом городе потерпела провал и завершилась новым кровопролитием.

В феврале 1928 г. Коминтерн возложил вину за собственные просчеты в китайском вопросе, а точнее за провалы сталинского курса, на компартию Китая, обвинив ее руководство в «правом оппортунизме». Генеральный секретарь партии Чен Дусю был снят со своего поста. Компартии было предложено начать создание «советских баз».

В критике курса Сталина и сталинского руководства Коминтерна со стороны Троцкого и других оппозиционеров было немало точных и тонких наблюдений. Соглашаясь на сотрудничество коммунистов с левыми гоминьдановцами, они предсказывали предательство Чана, понимали, что, содействуя превращению Гоминьдана в централизованную партию по советскому образцу в противовес парламентской западной модели, Бородин и его помощники сами куют поражение коммунистов. Троцкий призывал к созданию рабочих и крестьянских советов под коммунистическим руководством в Китае еще тогда, когда продолжался «медовый месяц» в отношениях между компартией и Чан Кайши. Впрочем, в отношении Китая многие полемистические материалы напоминали схоластические трактаты — таковыми, в частности, были дискуссии Радека—Бухарина о степени капиталистического развития Китая и сохранении в нем феодальных элементов (они основывались на эмоциях и в лучшем случае логических предположениях, а не не скрупулезном анализе фактов), о том, создавать ли советы в этой стране сразу или брать курс на их организацию при определенных условиях и т. п. «Доводы Троцкого... были сильнее, когда он высказывался за уменьшение зависимости коммунистов от Гоминьдана, как правого, так и левого, а, следовательно, за усиление их самостоятельности; однако и он впадал в абстракцию, когда в качестве панацеи предлагал создавать и распространять советы»[19].

Провал политики СССР и Коминтерна в Китае был не единственной их неудачей на международной арене. Приближалась к печальному концу история Англо-русского профсоюзного комитета — органа связи между ВЦСПС и Британским конгрессом тред-юнионов, который ставил своей целью преодоление раскола в мировом профсоюзном движении. Комитет был порождением тех сил в ВКП(б), которые чуть более по деловому относились к единству действий в рабочем движении, нежели, скажем, Зиновьев, рассматривавший лозунг единого фронта лишь как средство разоблачения реформистов, а рабоче-крестьянское правительство как символ пролетарской диктатуры, или переведенное на язык масс название пролетарской диктатуры. Видимо, наибольшая заслуга в создании комитета принадлежала Бухарину и близкому к нему председателю ВЦСПС М. П. Томскому. Сталин до поры до времени поддерживал его существование. Троцкий и его сторонники встретили создание комитета профсоюзного единства в штыки. Они не без основания отмечали верхушечный характер соглашения, участие в нем лишь небольшой группы британских лидеров, которые представляли в основном левое Движение меньшинства, тот факт, что левые тредюнионисты не смогли оказать влияния на ход всеобщей забастовки в Великобритании в начале мая 1926 г., завершившейся поражением рабочих. В то же время со свойственным ему догматизмом Троцкий толковал пороки Англо-русского комитета расширительно, в принципе выступил против соглашении с «оппортунистическими лидерами» западноевропейского рабочего движения.

В дискуссиях вспоминались и другие неудачи: провал коммунистических путчей в Германии и Болгарии в 1923 г., в Эстонии в 1924 г. Обе стороны — и оппозиционеры, и правившая группа — искали субъективные причины этих поражений. Оппозиционерам в этом смысле было легче — они обвиняли сталинско-бухаринское руководство Коминтерна (забывая, правда, что в 1923-1924 гг. во главе Коминтерна стоял один из лидеров теперешней оппозиции Зиновьев). Сталинцы-бу-харинцы находили виновников в компартиях, особенно в тех группах, которые поддерживали оппозицию в СССР или в какой-то мере сочувствовали ей. Обвинения в «правом оппортунизме», «ликвидаторстве» или же, наоборот, в «ультралевизне» сыпались, как из рога изобилия.

И правившая команда, и борцы против нее в равной мере необоснованно, спекулятивно твердили о непосредственной опасности военного нападения «империалистических держав» на СССР. «Военная тревога» стала особенно навязчивой после того, как в мае 1927 г. последовала серия международных инцидентов, из которых наиболее значительными были разрыв Великобританией дипломатических отношений с СССР (это произошло после того, как во время обыска в помещении Англо-русского кооперативного общества были обнаружены неопровержимые свидетельства советского шпионажа) и убийство советского полпреда в Польше П. Л. Войкова русским белоэмигрантом. Никакого «единого фронта империалистических держав против СССР», готовившего «новую интервенцию», на самом деле не существовало, и в советском истеблишменте прекрасно это сознавали. Как и прочие рычаги, резкое преувеличение военной угрозы играло на руку Сталину, использовавшему его против оппозиции, более того — заявившего о возникновении «единого фронта от Чемберле-на до Троцкого». О том, что это было именно так, свидетельствовал нарком иностранных дел Г. В. Чичерин, заявивший в 1929 г. американскому журналисту и будущему видному историку Луи Фишеру: «В июне 1927 г. я вернулся из Западной Европы. Все в Москве говорили о войне. Я старался разубедить их: «Никто не планирует нападения на нас». Я настаивал.

Тогда коллега меня просветил. Он сказал: «Мы это знаем. Но это нам нужно для борьбы с Троцким»[20]. Остается вновь и вновь поражаться, как такой опытный политик, каким был Троцкий, оказался на поводу мошеннической игры Сталина. Но ведь, вступим в спор с собою же, если бы лидер оппозиции пожертвовал своими догмами, начал по тактическим соображениям полемику со Сталиным, отрицая военную опасность, это был бы совершенно другой человек, не тот, чья позиция доминировала в оппозиционной среде.

Усвоив, что партийный аппарат полностью ее поддерживает, что основная масса рядовых коммунистов одурманена «антитроцкистскими» эскападами, что масса населения весьма чужда споров в партийных верхах, сталинская клика осенью—зимой 1927 г. завершила организационный разгром объединенной оппозиции. При этом сами оппозиционеры исправно попадали в капканы, которые для них расставлялись. Последовали «раскрытие тайной типографии», которую «помог» оборудовать тайный агент ОГПУ; разгон попыток альтернативных демонстраций 7 ноября 1927 г.; исключение Троцкого и Зиновьева вначале из ЦК, а затем из партии; наконец, изгнание из ВКП(б) всех активных оппозиционеров в декабре 1927 г. на XV съезде партии.

Съезд увенчался очередной политической игрой Сталина, когда он на пленуме ЦК 19 декабря, посвященном «избранию» высших партбоссов, лицемерно попросился в отставку. Сталин, разумеется, был убежден, что его «просьбу» отклонят. Тем более важно было ему зафиксировать в продолжавшихся по одной-две минуты двух выступлениях, что он стал генсеком по инициативе Ленине, что именно благодаря ему разбита оппозиция, что генсек в партии должен быть только один и что, стало быть, всяких «маленьких генсеков» — в республиках и губерниях — надо немедля устранить. Этот пленум, безусловно, был одной из главных вех на пути превращения Сталина в единоличного диктатора[21].

Буквально на следующий день после исключения активных деятелей оппозиции из ВКП(б) сама оппозиция раскололась. Каменев, Зиновьев и ряд других деятелей полностью капитулировали, заявив об идейном и организационном «разоружении», осуждении взглядов, которые они только что пропагандировали, обязались поддерживать и отстаивать все партийные решения. Их письмо появилось в «Правде» 27 декабря 1927 г. «...Мнимые величины выходят из игры, надо думать, выходят навсегда», — написал по этому поводу Троцкий[22].

К началу 1928 г. приблизительно полторы тысячи оппозиционеров были арестованы и находились в заключении. Но время для прямой физической расправы с диссидентской «головкой», по мнению сталинской клики, еще не наступило. 3 января 1928 г. политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение отправить не капитулировавших лидеров оппозиции в ссылку в отдаленные районы страны. Это решение было задним числом продублировано постановлением Особого совещания ОГПУ от 31 декабря 1927 г.

Выделенная оппозиционерами комиссия в составе X. Г. Раковского, К. Б. Радека и В. Д. Каспаровой пыталась дискутировать с председателем ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе о месте и условиях ссылки. Последовала волна обмана и дезинформации: Орджоникидзе давал неопределенные обещания, в то время как ОГПУ приступило к осуществлению директивы политбюро, оформив меру наказания пресловутой статьей 58 (10) уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшей кары вплоть до расстрела за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Так Л. Д. Троцкий оказался в Алма-Ате, Радек, Смилга, Серебряков, Белобородов, Евдокимов, Сосновский, Раковский и многие другие оппозиционеры — в разных городах и поселках Сибири, Урала, Туркестана и иных дальних местах страны. Зарубежная печать и сами ссыльные стали называть эту пока еще бескровную расправу «сухой гильотиной»[23].

Документация второго-третьего томов настоящего издания отражает пребывание оппозиционных деятелей в ссылке, их занятия, их дискуссии, отношение к событиям, происходившим в партии и в стране.

Публикуемые во втором томе телеграммы свидетельствуют, как в начале 1928 г. происходило установление контактов между оппозиционерами в новых местах обитания. Затем они стали обмениваться деловыми письмами, носившими подчас характер объемистых политических трактатов, которые свидетельствуют, что ряд лидеров оппозиции (прежде всего, Троцкий, Раковский и Сосновский) сохранили приверженность своим взглядам, давая более или менее адекватную оценку ситуации в партии и в стране, насколько это позволяла оторванность от центра, и, главное, взгляды и характер мышления авторов.

В то же время поразительное впечатление производит наивность оппозиционеров — для некоторых, прежде всего, Троцкого, она, возможно, была показной, но для других, безусловно, искренней. Они не верили, что «повар, готовящий острые блюда» (приписываемая, а, может быть, и действительная оценка Сталина Лениным еще той поры, когда их отношения были деловыми и довольно близкими), полон решимости приготовить из них самое экзотичное восточное варево. Сосланные как контрреволюционеры, они надеялись, что ЦК разрешит им устроить своего рода всесоюзное совещание в Москве, Алма-Ате или другом месте для того, чтобы определить свое отношение к вроде бы намечавшемуся «левому повороту» официальной линии. Более того, в письмах подчас проскальзывает надежда, что партруководство пойдет на попятную и чуть ли не с извинениями позовет оппозиционеров назад, в свои ряды. Двойственную позицию занимал даже такой трезвый и решительный враг сталинщины, как Раковский. Он писал Троцкому: «Я считаю, конечно, что наше обращение за разрешением (совещания — авторы вступительной статьи) может быть на черной партбирже и использовано против нас, но я считал и считаю также, что две идеи для нас важны и обязательны: защищать свои взгляды и, когда случай представится, постучать в двери партии»[24].

Предположение, что примирение вполне возможно, стимулировалось, надо сказать, довольно либеральным режимом, на котором, во всяком случае вначале, находились ссыльные. Троцкий выполнял задания Института Маркса и Энгельса при ЦК ВКП(б), переводил сочинения Маркса, получая за это гонорары. Другим поступала литература из этого института.

Оптимистические надежды питали некоторые трансформации, происходившие в руководстве ВКП(б), зревший в политбюро раскол, признаки которого наблюдались воочию. Вслед за апрельским пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) 1928 г., материалы которого опубликованы не были, но решения были выдержаны в духе установок Бухарина, в печати появились два принципиально отличавшиеся друг от друга выступления о его итогах — Сталина в Москве и Бухарина в Ленинграде[25]. Сталин был бескомпромиссен и груб. Он произнес свои «исторические» слова о том, что «если критика содержит хотя бы 5-10 процентов правды, то и такую критику надо приветствовать» , которые освятили уже открытую дорогу клевете и будущему выявлению новых «врагов». О тех, кто рассчитывал на прекращение борьбы против кулачества, Сталин заявил, что «им не может быть места в нашей партии», что тот, кто думает понравиться «и богатым, и бедным, тот не марксист, а дурак». Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что имелся в виду Бухарин, вроде бы восторжествовавший на только что завершившемся пленуме. «Не марксист, а дурак» же произнес доклад в совершенно ином тоне и впервые высказал беспокойство по поводу тенденции рассматривать чрезвычайные меры как что-то нормальное[26]. Давно ли он считал, что эти меры вполне нормальны в борьбе против оппозиции? Опытным политическим наблюдателям должно было быть ясно, что между Сталиным и Бухариным назревала конфронтация.

Противоречия всплыли на поверхность на следующем, июльском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), оставившем «правых» в меньшинстве. Именно на этом пленуме Сталин выдвинул тезис о том, что «по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться»[27], послуживший обоснованием будущей кровавой бани.

Все эти сдвиги воспринимались оппозиционерами по-разному. С одной стороны, Бухарин попытался установить контакты с бывшими представителями оппозиции. 11 июля он встретился с Каменевым и вел с ним беседу о возможном сотрудничестве в борьбе против «Чингисхана»-Сталина[28]. За пределы взаимного прощупывания контакты «Колечки Ба-лаболкина» (Троцкий) не продвинулись. С другой стороны, Сталин сам стал инспирировать слухи, что он готов пойти на примирение с бывшими оппозиционерами. Надеждам на их достоверность способствовало появление выступлений с установками, напоминавшими идеи, выдвигавшиеся Троцким. «Незаметно Сталин присвоил себе одежду Троцкого», — писал биограф[29]. Аналогичного мнения придерживались наблюдатели эмигрантского Русского общевоинского союза.