Повести и рассказы разных лет: читать начало книги онлайн

— Среди них есть весьма толковые ребята. Многое повидали на своем веку, — бывало, рассказывал он.

Когда же он навел справки, то был весьма озадачен, узнав, сколь много хитросплетений в негоциантстве и как трудно благовоспитанному юному джентльмену получить доходное место в мире чистогана.

— Да будет тебе известно, — произнес отец, робко поглядев на меня, а затем застенчиво на мать, — некоторые джентльмены, с которыми я беседовал вчера в "Белом Олене"…

— Ох, уж эти мне джентльмены! — вздохнула матушка.

— А почему нет, дорогая? У большинства из них очень дорогие костюмы, возразил отец и потупил взгляд на свой потрепанный наряд: ему, моряку, доставляло удовольствие ходить в неприглядной одежде: в высоких сапогах с квадратными носами, по размеру на два дюйма больше, чем надо, в черных, не доходящих до лодыжек брюках, в черном сатиновом жакете, фраке и с невообразимо большим черным, мятым платком из шелка, обмотанным вокруг шеи и поддерживающим стоячий воротник рубашки; один конец этого галстука вечно задевал ему ухо, а другой, спускаясь длинной черной змеей, буквально душил его.

— И я уверен, дорогая, деньги у них не переводятся. Во всяком случае, безделушки носят они роскошные. Так вот, как я уже говорил, дорогая, один из этих джентльменов посоветовал нашему мальчику как следует ознакомиться с товарами, а потому — гм! — нам надо устроить его в лавку драпировщика.

При этих словах матушка уронила рукоделие, в руке у нее застыла игла.

— Орландо, — проговорила она после многозначительной паузы, — если вы всерьез намерены сделать из Альфреда лавочника, заблаговременно прошу известить меня об этом. Я сразу же перееду к своим друзьям, закрыв глаза на вашу экстравагантность, проживу остаток дней на скромные сбережения, которые — слава Богу! — еще у меня есть.

Не правда ли, благородный жест моей матушки? Он сразу поставил все точки над «i». С тех пор на мануфактурной лавке был поставлен крест. Отец, весьма озадаченный, вспомнил о своем старом кузене, торговце из Сити, написал ему пространное письмо; подробно остановился на моей биографии и образовании, в частности указал, что меня обучали в школе латинской грамматике, где я приобрел достохвальное знание греческого и латыни, почерпнул некоторые сведения о Эвклиде[38] и кое-что о Коленсо, правда, скорее с арифметической, нежели с теологической точки зрения.[39] К письму прилагалась объемистая рекомендация от доктора Олдоса, школьного моего наставника.

Примерно через неделю после того, как письмо отправили, до нас, втайне от матушки, дошла весть, что мы заручились протекцией кузена, и в скором времени мне будет предложено место в его конторе с жалованием в несколько сот фунтов и с перспективой войти в долю компании.

Вот что говорилось в ответе:

Первое впечатление от ответа было неблагоприятное, но, изучив письмо обстоятельно, мы пришли к выводу, что оно допускает и обнадеживающее истолкование. Ясно, от такого человека, как Баррел, мы едва ли могли ожидать, что он примет меня с распростертыми объятиями и скажет: "Приезжайте, войдите в долю и пользуйтесь моим капиталом." Но, несомненно, ему хотелось лицезреть племянника, и нам нельзя было упускать такую возможность.

На следующий день, в полдень, в разгар деловой активности в Сити, я постучался в дверь на Манчерчлейн. Дядя был на месте и принял меня весьма холодно.

— А так это вы, стало быть, сын Таббза, — сказал он, прочтя рекомендательное письмо. — Тепленькое местечко? Какого рода, позвольте полюбопытствовать?

Я ответил, что мне в сущности все равно. Хотел бы со временем стать секретарем в какой-нибудь государственной компании, а пока не прочь поработать у него в конторе, если подойдут условия.

— Да какой от вас прок? — прорычал Баррел.

— А бухгалтерия? Дела помогу вам вести.

— Бухгалтерия? Вот мои книги, молодой человек. — Он самопишущим пером показал на стол, где лежал потрепанный фолиант в пергаментном переплете. Помогать? Мне и так помогают. — И он показал на юношу с заостренными чертами лица, который сидел за дверями кабинета. — Три шиллинга в неделю, работа с восьми до восьми, выходные, праздники, Рождество, Страстная пятница. Ну как, устраивает?

— Пожалуй, я подожду, когда освободится место секретаря, — ответил я с невозмутимостью, на какую был только способен.

Расставание с химерической надеждой, крушение первой иллюзии всегда болезненно, но я вовсе не собирался заискивать перед дядей, с какой стати метать перед ним бисер? Стоять на полусогнутых, затаив дыхание перед сильными мира сего, для большинства из нас означает условие, при котором мы довольствуемся малой долей того огромного наследства, что даровано нам от рождения, но поклоняться идолу, который ничем не вознаградит за нашу жертву, лебезить, раболепствовать из одной только любви к самоунижению — нет уж, увольте.

Засунув руки в карманы, я откинулся на спинку стула, критическим взглядом оглядел контору и посмотрел на своего дядю. Тот в беспокойстве ерзал на стуле, по-видимому, не чаял, когда я удалюсь восвояси.

— Ну, как вы находите жизнь в Сити? По вкусу она вам, Баррел? Плодородная нива? На хлеб с маслом хватает? Голова не кружится временами от удовольствий? Надеюсь, вы не очень тут налегаете на портвейн. Мой приятель, Фред Картер — вы ведь, верно, его знали — ровесник ваш, надо думать, на вас, кстати, похож… Бедняга протянул ноги — от марочного 47-го года. На год раньше положенного хлебнул. А я ведь его предупреждал.

Достопочтенный родственник, похоже, опешил. Должно быть, я показался ему каким-то скелетом-призраком на банкете: ведь Картер был его школьным товарищем. Баррел обожал портвейн и как раз собирался в тот день отобедать в ресторане «Клокмейкерс-Холл», где портвейн № 47 значился в карте вин.

— Правда, мистер Таббз, простите, но мне…

— Да полно, ничего, пустяки. Заканчивайте свои дела, не обращайте на меня внимания. Когда разделаетесь, освободитесь, пройдемся по улицам, покажете мне Королевскую Биржу, Хлебный рынок, Биллингзгейт — главные достопримечательности столицы, так сказать.

В этот момент я заметил на письменном столе дяди кусок кварца.

— Что это у вас тут булыжники валяются? Дорожно-ремонтными работами, стало быть, занимаетесь?

Дядя испустил глубокий вздох облегчения, положил самопишущее перо и, покраснев, посмотрел мне в лицо.

— Работа как раз для вас, Таббз. О, Боже, рад сослужить добрую службу сыну Орландо.

Он взял лист бумаги, черкнул несколько строк и передал записку мне.

[38] Эвклид- древнегреческий математик, автор первого из дошедших до нас теоретических трактатов по математике, жил предположительно в начале III века до Р. X.

[39] Джон Вильям Коленсо(1814–1883) — английский теолог и математик.