Повести и рассказы разных лет: читать начало книги онлайн

— А сейчас я с вами попрощаюсь, — сказала Кэрри, когда они дошли до того места, где от дороги ответвлялась извилистая тропинка, ведущая к "Вилле Азалия". — Очень вам благодарна, что вы меня проводили.

Напрасно Эйб вымаливал еще хоть сотню ярдов и ссылался на чрезмерный вес корзиночки, которую он нес, как на совершенно неопровержимый довод. Молодая леди была неумолима. Из-за нее он и так уже слишком отклонился от своего пути. Ей стыдно за себя, ни о чем таком она не хочет даже слушать.

Излюбленным местом отдыха, где проводили свой досуг обитатели поселка Гарвей, был "Колониальный бар". Между этим заведением и конкурирующей фирмой, которая, невзирая на невинное наименование «Бакалея», тоже занималось продажей спиртных напитков, шла ожесточенная борьба. Появление в «Бакалее» стульев немедля привело к тому, что в "Колониальном баре" возник диванчик. «Бакалея» приобретает плевательницы, а «Колониальный» в ответ картину, и в результате, по определению клиентов, оба заведения остались при своих. Но когда «Бакалея» украсилась портьерами, а соперник отозвался отдельным кабинетом с зеркалом, тут уж все решили, что победа за "Колониальным баром", и поселок единодушно выразил свое одобрение предпринимательскому духу владельца, перестав посещать «Бакалею».

Хотя каждому из посетителей было позволено разгуливать по бару сколько душе угодно и даже заходить за стойку, дабы порадовать свой взор мерцающим многоцветием бутылок, подразумевалось, что отдельное помещение, оно же кабинет, предназначено для наиболее выдающихся граждан. В кабинете заседали комитеты, зарождались могущественные компании, там же, как правило, проводили дознания. Что касается последней церемонии, я с печалью должен сообщить, что тогда, в 1861-м, она частенько устраивалась в поселке Гарвей и приговоры подчас отличались изысканным остроумием и оригинальностью. Взять хотя бы тот случай, когда тихий и кроткий молодой врач застрелил отчаянного головореза Задиру Бэрка и сочувствующие узнику присяжные заявили, что "покойный нашел свою смерть при опрометчивой попытке остановить движущуюся пистолетную пулю" — вердикт считался в поселке высшим достижением юриспруденции, ибо способствовал одновременно как оправданию обвиняемого, так и утверждению суровой, неопровержимой истины.

В тот вечер, о котором я вам рассказываю, в отдельном кабинете собрались все местные знаменитости, но на сей раз отнюдь не с целью обсуждать что-либо криминальное. Дискуссия назрела потому, что за последнее время произошло много событий, достойных обсуждения, а поселок Гарвей привык обмениваться мнениями именно в этой комнате, блиставшей утонченной роскошью зеркала и дивана. Тяга к чистоте, повально охватившая местное население, все еще возбуждала умы и требовала истолкования. Кроме того, заслуживали комментариев мисс Синклер и ее передвижения, обнаруженная в Коннемаре золотая жила и слухи о беглых каторжниках. Таким образом, не стоит удивляться, что в "Колониальном баре" собрались лучшие люди поселка.

Темой диспута на этот раз были беглые каторжники, Вот уже несколько дней в поселке ходили слухи об их появлении, и на прииске было тревожно. Обыкновенный, чисто физический страх был неведом жителям поселка Гарвей. В любой миг старатели готовы были кинуться в погоню за самыми отчаянными головорезами с таким же пылом, с каким помчались бы охотиться на кенгуру. Тревожно было потому, что в городке скопилось много золота. Все понимали: плоды их нелегких трудов надо защитить во что бы то ни стало. Обратились в Бакхерст с просьбой прислать как можно больше полицейских, а в ожидании их прибытия главную улицу поселка патрулировали по ночам волонтеры.

Паника вспыхнула с особой, удвоенной силой из-за известия, которое принес Джим Страглс. Джим был человек амбициозный и честолюбивый, и после того, как он целую неделю в безмолвном негодовании взирал на свою собственную отмытую и отчищенную персону, он, выражаясь метафорически, отряхнул со своих ног красную глину поселка Гарвей и углубился в лес с твердым намерением до тех пор проводить изыскания, пока не наткнется наконец на подходящий участок. Дальше Джим рассказывал, что он сидел на стволе упавшего дерева, обедая пресной лепешкой с прогорклым салом, и внезапно его чуткий слух уловил цоканье конских копыт. Он едва успел скатиться со ствола и, прижавшись к земле, за ним спрятаться, как по зарослям кустарника проехало несколько верховых, так близко, что до них можно было добросить камень.

— Там были Билл Смитон и Мэрфи Дафф, — Страглс назвал двух печально известных в окрестностях бандитов, — а с ними еще трое, я их не разглядел, Они двигались куда-то вправо и выглядели так, будто идут на дело, даже ружья в руках держали.

В тот вечер Джим подвергся перекрестному допросу; но никакие старания не смогли опровергнуть его свидетельство, либо пролить хоть немного света на то, что он увидел. Он рассказал свою историю несколько раз, и, невзирая на приятное разнообразие деталей, все основные факты были тождественны. Дело и впрямь начинало казаться серьезным.

Среди слушателей, впрочем, нашлось несколько человек, скептически отнесшихся к самой мысли о том, что в их местности могут появиться бандиты, и открыто выразивших свое недоверие; из них самым влиятельным был молодой человек, взгромоздившийся на бочку посредине комнаты и, вне всякого сомнения, принадлежащий к духовным руководителям сообщества. Мы уже видели, читатель, эти темные кудри, бархатные, лишенные блеска глаза и жестокие, тонкие губы, принадлежащие Черному Тому Фергюсону, отвергнутому поклоннику мисс Синклер. Он резко выделялся среди всей этой братии тем, что носил твидовый пиджак, а также некоторыми другими утонченными деталями туалета, что могло бы навлечь на него дурную славу, если бы он, подобно Джону Мортону, еще раньше не зарекомендовал себя человеком отчаянной храбрости и в то же время совершенно хладнокровным. Но сейчас Черный Том, казалось, пребывал под некоторым воздействием спиртного, что случалось с ним нечасто и что, возможно, следовало приписать недавно постигшему его разочарованию. Он был сам не свой от ярости, опровергая рассказанную Джимом Страглсом историю.

— Надоело мне все это до смерти, — говорил он. — Стоит кому-то встретить в зарослях нескольких путешественников, он тут же начинает вопить о бандитах, А если б эти верховые увидели Страглса, они бы тоже подняли крик насчет разбойника, притаившегося в лесу. Да и вообще, как можно узнать людей, которые быстро проехали где-то за деревьями? Выдумка это, и больше ничего.

Страглс, однако, твердо придерживался своей версии и со спокойным благодушием отметал насмешки и доводы противника. Было также замечено, что Фергюсон как-то слишком уж близко к сердцу принимает эту историю. Казалось, что-то все время тревожит его: он вдруг соскакивал с бочки и начинал, задумавшись, ходить по комнате, а на его смуглом лице появилось угрожающее, страшное выражение. Все вздохнули с облегчением, когда он наконец схватил шляпу и, отрывисто бросив: "Спокойной ночи", прошел через бар и с черного хода вышел на улицу.

— Он сегодня вроде как не в себе, — заметил Долговязый Мак-Кой.

— Но не бандитов же он боится, — проговорил Джо Шеймус, тоже влиятельный человек, основной держатель акций местного Эльдорадо.

— Нет, он не из пугливых, — подтвердил кто-то. — Какой-то он уже два дня чудной. С утра до вечера пропадает в лесу, а инструментов с собой не берет. Я слыхал, дочка пробирщика дала ему от ворот поворот.

— И правильно сделала. Рылом не вышел, слишком она хороша для него, откликнулось несколько голосов.

— Я думаю, он не отступится, — заметил Шеймус. — Он ведь, если в голову себе чего возьмет, попрет напролом.

— Эйб Дэртон — вот кто победит в скачке, — сказал Хулаган, невысокий бородатый ирландец. — Готов поставить на эту лошадку четыре против семи.

— И проиграешь свои денежки, — со смехом возразил ему один из молодых. — Чтобы этой девушке понравиться, надо иметь больше мозгов, чем у нашего Заморыша.

— Видел кто нынче Заморыша? — спросил Мак-Кой.

— Я видел, — сказал молодой старатель. — Он мотался по всему поселку и искал словарь… Письмо, наверное, написать надумал.

— А я видел, как он читал этот словарь, — сказал Шеймус. — Подошел ко мне и говорит, что, мол, с первого захода ему повезло, и слово мне показывает, длиннющее, ну, как твоя рука… «отрекающийся» или как его там… ну, в таком, в общем, роде.

— Он, я думаю, сейчас богатый человек, — сказал ирландец.

— Да, сколотил капитал. У него сто фунтов акций Коннемары, а они растут каждый час. Продаст свою долю и может домой уезжать.

— Наверное, захочет увезти с собой кое-кого, — вмешался еще один из присутствующих. — А старик Джошуа не станет возражать, раз у жениха есть деньги.

Мне кажется, в этом повествовании я уже как-то упомянул, что Джим Страглс, изыскатель, считался самым остроумным на прииске. Этой репутации он добился не одним лишь пустым зубоскальством, но прежде всего фундаментально продуманными и мастерски осуществленными розыгрышами. Утреннее происшествие немного притушило его обычную веселость; но теплая компания и горячительные напитки мало-помалу вернули ему жизнерадостность. После ухода Фергюсона он долго молчал, обдумывая зародившуюся у него в уме идею, и наконец стал излагать ее приятелям.

— А скажите-ка, ребята, — начал он, — какой сегодня день?

— Да вроде пятница.

— Я не об этом. Какое сегодня число?

— Сдохнуть мне, если я знаю!