Левые коммунисты в России. 1918-1930-е гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как и большевики, Люксембург совершенно отчетливо сознавала, что смелая тактика восстания, примененная большевистским авангардом, оправдана только в качестве первого шага к мировой пролетарской революции. В этом и заключается пафос знаменитой концовки ее «Рукописи»:

«... Им [большевикам – Ред.] принадлежит бессмертная историческая заслуга: завоеванием политической власти и практической постановкой проблемы осуществления социализма они пошли впереди международного пролетариата и мощно продвинули вперед борьбу между капиталом и трудом во всем мире. В России проблема могла быть только поставлена. Она не могла быть решена в России, она может быть решена только интернационально. И в этом смысле будущее повсюду принадлежит «большевизму» (там же, с. 333).

Решение этой исторической задачи Люксембург мыслила очень конкретно: германский пролетариат должен выполнить свой долг и прийти на помощь пролетарскому бастиону в России, совершив свою собственную революцию. Действительно, в тот момент, когда она писала свою «Рукопись», в Германии разворачивались революционные процессы. Правда, в той же работе есть и указание на относительную политическую незрелость немецкого рабочего класса – оценка, способствующая пониманию последующей трагической судьбы германской революции.

Таким образом, Люксембург стояла на позициях, дававших ей право критиковать то, в чем она видела главные ошибки большевиков: она оценивала их не как отвлеченный «наблюдатель», а как товарищ-революционер, сознающий, что главная и непосредственная причина этих ошибок кроется в тех громадных трудностях, которые вызваны изоляцией Советской России. Именно эти трудности требовали от настоящих друзей русской революции подходить к ней не с «некритичной апологетикой» или «революционным «Ура», а с «обстоятельной, вдумчивой критикой»:

«Было бы поистине безрассудным представление, будто при первом всемирно-историческом эксперименте с диктатурой рабочего класса решительно все, что сделано и не сделано в России, могло стать вершиной совершенства. Ведь эксперименте рабочей диктатурой осуществлялся в немыслимо трудных, анормальных условиях: посреди мирового пожара и хаоса империалистической бойни народов, в железной петле самой реакционной военной державы Европы, при полном бездействии мирового пролетариата» (там же, с. 308).

В своей критике большевиков Люксембург фокусирует внимание на трех проблемах:

Аграрный вопрос;

Национальный вопрос;

Демократия и диктатура.

1. Большевики завоевали поддержку крестьян, призвав их захватывать помещичьи земли. Люксембург признает, что это была «превосходная тактика». Однако далее она замечает:

«Но у нее, к сожалению, были две стороны, и оборотная заключалась в том, что непосредственный захват земли крестьянами не имел ничего общего с социалистическим ведением хозяйства... Это мера не только не социалистическая, но она отрезает путь к преобразованию аграрных отношений в социалистическом духе, нагромождает перед ними неодолимые препятствия» (там же, с. 314-315).

Как указывает Люксембург, осуществление социалистической политики в экономической сфере требует в первую очередь коллективизации крупной земельной собственности. В полной мере отдавая себе отчет о тех трудностях, с которыми сталкиваются большевики, она не упрекает их за отказ немедленно приступить к такой коллективизации. Тем не менее, она отмечает, что большевики создают себе проблемы на будущее, способствуя своим призывом делить землю на бесчисленные небольшие участки образованию слоя мелких собственников, которые впоследствии будут сопротивляться любым мерам, направленным на обобществление экономики. Дальнейший опыт подтвердил правоту Люксембург: поддержав большевиков против старого режима, «самостоятельные» крестьяне стали позднее фактором возрастающего консервативного давления на пролетарскую власть. Люксембург оказалась права и в том, что при разделе земли могут выиграть более богатые крестьяне за счет бедняков. Однако необходимо отметить, что сама по себе коллективизация земли, равно как и обобществление промышленности, не могла стать гарантией успешного движения к социализму; такая гарантия была бы обеспечена лишь победой мировой революции, которая разрешила бы и проблемы, связанные с парцеллизацией земли в России.

2. Наиболее резкие критические замечания Люксембург касаются вопроса о «национальном самоопределении». С одной стороны, она признает, что защита большевиками лозунга о «праве наций на самоопределение» вытекает из обоснованного стремления бороться со всеми формами национального угнетения и желания привлечь на сторону революции народные массы национальных окраин царской империи, находившихся под игом великорусского шовинизма. С другой стороны, Роза показывает, что означает это «право» на практике: «новые» национальные образования, решившие отделиться от Российской Советской республики, одно за другим вступили в союз с империализмом против власти пролетариата:

«В то время как Ленин и его товарищи, очевидно, ожидали, что они как защитники национальной свободы «вплоть до государственного отделения» сделают Финляндию, Украину, Польшу, Литву, Балтийские страны, кавказцев и т.д. верными союзниками русской революции, мы наблюдали обратную картину: одна за другой эти «нации» использовали только что дарованную им свободу для того, чтобы в качестве смертельного врага русской революции вступить в союз с германским империализмом и под его защитой понести знамя контрреволюции в саму Россию» (там же, с. 318).

Далее Люксембург поясняет, что иначе и быть не может, поскольку в капиталистическом классовом обществе не существует абстрактных «наций», отделенных от буржуазии с ее интересами, а национальная буржуазия гораздо охотнее подчинится господству империалистов, чем заключит союз с революционным рабочим классом:

«Конечно, во всех этих случаях такую реакционную политику в действительности проводили не "нации", а лишь буржуазные и мелкобуржуазные классы, которые в острейшем противоречии с собственными пролетарскими массами превращают "право на национальное самоопределение" в инструмент своей контрреволюционной классовой политики. Но–и туг мы подходим к самой сущности вопроса–именно в этом заключается утопический мелкобуржуазный характер этой националистической фразы, что она в суровой действительности классового общества, особенно во время предельно обострившихся противоречий, превращается просто в средство буржуазного классового господства. Большевики получили, нанеся огромный ущерб себе самим и революции, урок, что при господстве капитализма не может быть самоопределения "нации", что в классовом обществе каждый класс нации стремится "самоопределиться" по-своему, что для буржуазных классов интересы национальной свободы отодвигаются полностью на задний план интересами классового господства. Финская буржуазия и украинская мелкая буржуазия были целиком единодушны, предпочитая германский деспотизм национальной свободе, если последняя связана с опасностью большевизма» (там же, с. 319).

Более того, заблуждения большевиков в этом вопросе (хотя не следует забывать о том, что в большевистской партии были и такие, в частности Пятаков, кто полностью разделял точку зрения Люксембург) отзывались неблагоприятными последствиями на международной арене, поскольку лозунг «национального самоопределения» был взят на вооружение также Вудро Вильсоном и всеми прочими акулами империализма, которые использовали этот лозунг друг против друга в борьбе за территории. Вся история двадцатого века наглядно демонстрирует, с какой легкостью «права» наций становятся прикрытием империалистических устремлений великих держав и подражающих им более мелких государств.

Люксембург вовсе не игнорировала проблему национальных чувств; она исключала возможность насильственного «присоединения» пролетарским государством территорий других стран. Однако для нее было ясно, что любые уступки националистическим иллюзиям трудящихся этих стран способны лишь еще крепче привязать их к местным эксплуататорам. Пролетариат, завоевавший власть в какой-либо стране, может привлечь на свою сторону зарубежные народные массы только проведением курса на «самое тесное сплочение революционных сил», осуществлением «чисто интернациональной классовой политики», нацеленной на отрыв рабочих от местной буржуазии.

3. Что касается вопроса о демократии и диктатуре, позиция Люксембург глубоко противоречива. С одной стороны, она явно смешивает две разные вещи: демократию вообще и рабочую демократию, т.е. демократические формы, используемые в рамках и в интересах пролетарской диктатуры. Это наглядно демонстрирует решительная защита ею Учредительного собрания, распущенного Советской властью в 1918 г. в полном согласии с тем фактом, что само появление последней сделало старые буржуазно-демократические формы излишними. Однако Люксембург почему-то видит в роспуске Учредительного собрания угрозу для революции. Продолжая в том же духе, автор высказывает сомнения в том, что в целях исключения правящего класса из политической жизни «избирательное право» следует предоставлять не по месту жительства индивидуального гражданина, а по принципу принадлежности к трудовым коллективам (хотя в данном случае Люксембург была озабочена также тем, что в соответствии с этим принципом политического участия могут быть лишены безработные – перспективой, которая, конечно, не входила в намерения большевиков). Такого рода внеклассовые демократические предрассудки резко контрастируют с ее собственным тезисом о том, что «национальное самоопределение» не выражает ничего иного, как «самоопределение» буржуазии. А ведь это положение применимо также и к парламентским институтам, которые, несмотря на свою кажущуюся демократичность, выражают не «народные» интересы, а интересы капиталистического правящего класса.

Взгляды Люксембург на проблему демократии, представленные в рассматриваемом тексте, полностью расходятся с программой Союза Спартака, сформулированной вскоре после написания «Рукописи о русской революции»: эта программа включала требование роспуска всех муниципальных и национальных органов парламентского типа и их замены советами рабочих и солдатских депутатов. Мы можем только предположить, что позиция Люксембург по данному вопросу претерпела стремительные изменения под влиянием обстоятельств ожесточенной революционной борьбы, когда лозунг Учредительного собрания стал боевым кличем контрреволюции в Германии.

Однако вышесказанное не означает, что критика Люксембург большевистского подхода к вопросу о рабочей демократии полностью ошибочна. Она отлично понимала, что в крайне тяжелой ситуации осажденной крепости, в которой оказалась Советская Россия, существует реальная опасность того, что политическая самостоятельность рабочего класса будет принесена в жертву борьбе с контрреволюцией. Учитывая это, она проявляла озабоченность любыми признаками нарушения норм рабочей демократии, и в этом заключается правота ее позиции. Придя к власти, большевики постепенно – и все быстрее после начала Красного террора – шли к установлению партийной монополии, которая отрицательным образом сказалась как на них самих, так и на политической жизни пролетариата в целом. Таким образом, Люксембург была права, защищая необходимость максимально свободных и широких дискуссий внутри пролетарского лагеря и выступая против насильственного подавления любых пролетарских политических тенденций. Люксембург отнюдь не была противницей концепции диктатуры пролетариата. Но в то же время она подчеркивала:

«Эта диктатура заключается в способе применения демократии, а не в ее упразднении, в энергичных, решительных вторжениях в благоприобретенные права и экономические отношения буржуазного общества, без чего невозможно осуществить социалистический переворот. Но эта диктатура должна быть делом класса, а не небольшого руководящего меньшинства от имени класса, т.е. она должна на каждом шагу исходить из активного участия масс, находиться под их непосредственным влиянием, подчиняться контролю всей общественности, опираться на растущую политическую сознательность народных масс» (там же, с. 331).

С поразительной проницательностью Люксембург разглядела опасность выхолащивания политического содержания Советов по мере концентрации власти в руках партии: в течение последующих трех лет именно это и происходило под воздействием тяжелых обстоятельств гражданской войны, являясь одной из главных трагедий революции. Независимо от того, были верны отдельные критические замечания Люксембург по проблеме демократии или нет, ценным для нас является сам подход, в рамках которого она критиковала большевиков. Этот подход дает нам принципы анализа русской революции и ее поражения. Его суть заключается в бескомпромиссной защите пролетарского характера Октябрьской революции и, соответственно, критике ее слабостей и последующего перерождения как проблемы пролетариата и для пролетариата. К сожалению, имя Розы Люксембург очень часто используется для дискредитации Октябрьской революции. Это относится не только и даже не столько к тем группам «коммунистов советов», которые заявляют о своем происхождении от германских левых, потеряв при этом чувство настоящих традиций рабочего класса, сколько к тем буржуазным силам, которые под лозунгами «демократического социализма», противопоставляют Люксембург Ленину и большевизму. Настоящими профессионалами в этом деле стали политические наследники тех самых сил, которые, спасая буржуазию, организовали в 1919 г. убийство Розы Люксембург: социал-демократы, в особенности левые. Что касается нас, то в своем анализе ошибок большевиков и перерождения русской революции мы стремимся сохранять верность истинному содержанию ее метода.

ПЕРВЫЕ ДИСКУССИИ О ГОСУДАРСТВЕННОМ КАПИТАЛИЗМЕ

Почти одновременно с написанием Люксембург «Рукописи о русской революции» среди большевиков возникли первые разногласия по поводу путей дальнейшего развития революции. Эти разногласия – возникшие первоначально в связи с подписанием Брест-Литовского договора, но затем затронувшие вопросы форм и методов пролетарской власти – вылились в открытую и свободную внутрипартийную дискуссию. Несмотря на острейшую полемику, не возникало и мысли о том, чтобы подавить мнение меньшинства. Одно время казалось даже, что позиция «меньшинства» относительно Брест-Литовского мира может завоевать большинство в партии. В этот период группировки, защищавшие различные позиции, являлись скорее тенденциями, нежели четко очерченными фракциями, боровшимися против перерождения революции. Другими словами, это были временные коалиции большевиков, возникавшие для отстаивания общих позиций по тем или иным вопросам внутри партии, которая, несмотря на растущее сращивание с государством, все еще оставалась живым авангардом класса.

Тем не менее, существует мнение, что подписание Брест-Литовского договора явилось началом конца или даже концом большевиков как пролетарской партии, обозначив их фактический отказ от курса на мировую революции (См.: Sabatier G. Brest-Litovsk, coup d'arret a la revolution. P.). Co своей стороны, наиболее яростные противники договора, левые коммунисты, – группа, сформировавшаяся вокруг Бухарина, Пятакова, Осинского и других – были склонны рассматривать подписание Советской властью этого крайне невыгодного «мирного» договора с хищным германским империализмом, вместо ведения «революционной войны» против него, как отступление от основополагающих принципов. Их взгляды сближались с позицией Розы Люксембург, хотя она опасалась в первую очередь того, что подписание договора может затормозить развитие революции в Германии и на Западе.

Как бы то ни было, простое сравнение Брест-Литовского договора 1918 г. с Рапалльским договором, подписанным четырьмя годами позже, обнаруживает радикальные перемены в ориентациях Советского государства: если в первом случае имело место сознательное временное отступление под давлением крайне неблагоприятных обстоятельств, то во втором мы видим настоящую торговлю принципами, проложившую путь к вступлению Советской России в мировой клуб капиталистических государств. В первом случае вопрос о заключении мира с Германией был предметом широкой дискуссии в партии и Советах; никто не пытался скрыть настоящее содержание договора, те грабительские условия, которые навязывали германские империалисты; общие рамки той дискуссии были заданы интересами мировой революции, а не «национальными интересами» России. Рапалльский договор, напротив, был тайным, и его условия включали даже поставку Советской Россией оружия для германской армии, т.е. того самого оружия, которое в 1923 г. будет использовано против немецких рабочих в целях защиты капитализма.

Полемика о Брестском мире была в основном сфокусирована на стратегических вопросах: располагает ли Советская власть, установившаяся в стране, к тому времени уже основательно истощенной четырехлетней империалистической бойней, экономическими и военными ресурсами для того, чтобы немедленно начать «революционную войну» (пусть даже войну партизанскую, за которую, по-видимому, ратовали Бухарин и другие левые коммунисты) против Германии? И второе: не отсрочит ли заключение мира революцию в Германии вследствие того, что мирный договор с империалистами будет воспринят мировым пролетариатом как капитуляцию, а германский империализм укрепит свои позиции, получив доступ к жизненно важным ресурсам на Востоке? Нам, как и группе «Билан» в 1930-х гг., представляется, что по обоим пунктам прав был Ленин: Советская власть нуждалась в передышке для перегруппировки сил – но не ради развития своей «национальной» государственности, а потому, что это позволило бы принести делу мировой революции гораздо больше пользы, чем героическое поражение в «революционной войне» (вспомним о решающей роли Советской России в основании Третьего Интернационала в 1919 г.).

Более того, есть основания утверждать, что подписание Брест-Литовского договора нисколько не отсрочило революционный взрыв в Германии, а даже ускорило: освободившись от Восточного фронта, германский империализм предпринял новое наступление на Западе, что в свою очередь вызвало бунты в армии и на флоте, с которых и началась германская революция в ноябре 1918 г.

Если можно вывести какие-то принципиальные уроки из ситуации вокруг Брест-Литовска, то это хорошо сделала группа «Билан»: