Иисус Христос — бог, человек, миф?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Некоторые предприимчивые рабы, выведенные на пекулий, сами держат рабов.

С другой стороны, общность занятий, местожительства, условий быта и, вероятно, кругозора сближает рабов-ремесленников и их свободных собратьев, которые постепенно отвыкают видеть существенные различия между собой. Создаются предпосылки для слияния в последующем римских свободных низов с римскими рабами. Не в этой ли тенденции надо искать истоки той евангельской фразы, где провозглашается, что нет «ни раба, ни свободного»?

Наконец, видную роль начинает играть та часть интеллигенции, которая находится в рабском состоянии или недавно освободилась от него. Известны рабы-философы, историки, грамматики. Многие из них вращаются в самых высших сферах рабовладельческого общества, и их вклад в духовную культуру эпохи не может быть сброшен со счетов.

Таковы сложные и во многом противоречивые социальные отношения, сложившиеся в римском обществе в эпоху формирования христианства.

В 29 г. до н. э. из Египта в Италию вернулся римский политический деятель Октавиан. Последние его соперники— соправитель Антоний и египетская царица Клеопатра— сошли со сцены. Гражданские войны, потрясавшие на протяжении многих десятилетий Римское рабовладельческое государство, окончились. Однако, несмотря на видимость восстановления старых порядков, в политическом строе произошли существеннейшие изменения. Кончился период республики. На смену ей пришла новая политическая форма правления — империя. Власть императора, которому присваивался титул «Августа» (Священного), поддерживаемая как военной силой, так и определенными социальными условиями рабовладельческого общества того времени, постепенно становилась все более единоличной. В 60-х годах республиканский сенат решительно выступил против Катилины, пытавшегося захватить власть в Риме. Теперь же сенат пришел в смятение, когда вышедший победителем из этих междоусобий Октавиан с присущим ему политическим лукавством инсценировал отказ от власти.

Переход от республики к империи был объективной закономерностью развития рабовладельческого общества. Порожденные им многочисленные противоречия между рабами и свободными, между низами и верхами общества, между старинной знатью и — недавно возвысившимися сословиями, между полноправными римлянами и ограниченными и правах провинциалами требовали своего разрешения.

Не менее существенными были противоречия экономического порядка. Их корни не лежали на поверхности. Не каждый мог объяснить их причины. Но последствия этих противоречий были видны всем: по мере развития рабовладения эффективность рабского труда неизменно падала. Духовное и физическое угнетение раба, оценка его лишь как говорящего орудия, отрицание за ним каких-либо прав, в том числе права на человеческое достоинство, — все это как бумеранг било по рабовладельцам: поля обрабатывались плохо, сады и виноградники оставались бесплодными, производительность труда падала. Создавшееся положение становилось все более грозным. И идеологи рабовладения на протяжении всего периода империи пытались отыскать выход из тупика.

Время Августа и последующих принцепсов римские историографы обозначали термином pax Romana (римский мир). В этой формуле нашла выражение та официально пропагандируемая идея, согласно которой после многолетних беспрерывных внутренних и внешних войн наступил наконец «сладкий мир». На двух бронзовых досках, выставленных для всеобщего обозрения и содержавших описание «деяний божественного Августа», всячески пропагандировалась эта идея. Октавиан Август похвалялся тем, что храм Януса Квирина (ворота которого оставались открытыми, пока в подвластных Риму территориях шли войны), за все столетия существования государства был заперт лишь два раза, а за четыре десятка лет правления Августа находился под замком трижды. Август с гордостью заявлял, что цари парфянский и мидийский просили его о защите, что индийские цари присылали ему никогда не виданные ранее в Риме посольства, что его дружбы искали бастарны, скифы, сарматы.

Действительно, в первый период империи наступило относительное успокоение. Однако оно вовсе не было безмятежным. В меньших, может быть, масштабах, в более легких условиях (объясняемых внутриполитическим положением противников) Рим продолжает вести многочисленные войны на Востоке, Западе, Севере.

Не столь идеальным оказалось и внутреннее замирение. Страх высших слоев общества перед рабами и деклассированными (хотя юридически и свободными) люмпен-пролетариями — «чернью», которой в одном только Риме насчитывалось несколько сот тысяч, взаимная ненависть рабов и рабовладельцев, безуспешные поиски идеологами высшего общества каких-то идейных и моральных основ для примирения — все это создает картину, далекую от идиллии. По словам Тацита, «грязная чернь» и «худшие из рабов» были постоянным внутренним очагом беспокойства. «Свое исключительное положение, — замечает акад. Р. Ю. Виппер, — господствующий класс должен был оплачивать вечным страхом за существование»[30].

Тацит приводит рассказ о заговоре некоего раба Климента, объявившего себя внуком Августа и пытавшегося «духом не рабским» перехватить у Тиберия императорскую власть. При этом, по словам историка, «огромная толпа черни» верила ему и ждала[31]. Спустя непродолжительное время в Брундизии и окружающих городах возникло движение рабов, во главе которого стал бывший солдат преторианской когорты Т. Куртизий. Вначале на тайных сходках, а потом открыто он стал призывать рабов к свободе. Любопытно замечание Тацита о том, что город Рим, куда были доставлены захваченные трибуном главари мятежников, «трепетал вследствие множества домашних рабов»[32], скопившихся там.

Еще более яркую картину общественных отношений в Риме второй половины I в. н. э. нарисовал Тацит в связи с делом префекта города Рима Педания Секунда, убитого одним из своих рабов. Согласно давнему установлению, впрочем, уже не исполнявшемуся, всех рабов его фамилии[33], находившихся с ним под одной кровлей (а их насчитывалось 400 человек), должны были казнить. Однако сбежался народ, защищая «стольких невинных». В сенате, куда было перенесено дело, возникли колебания. Некоторые старались умерить излишнюю жестокость. Большинство же сенаторов высказалось за суровые меры. В этом отношении интересна своей аргументацией речь сенатора Гая Кассия. Он заявил, что хотя и раньше сознавал преимущество установлений и законов предков перед новыми декретами, однако, не желая вносить разноречие, он не противился и введению нового. Нынешний случай особый. Господин убит своим рабом, никто из живущих в доме рабов не предупредил его замысла и не выдал его. Более того, некоторые как будто готовы искать веские побудительные причины убийства и чуть ли не хотят сказать, что господин убит «за дело». Отмена старинного установления опасна, заявляет Кассий. «Если рабы станут нас предавать, то возможно ли будет нам жить одним среди более многочисленных, спокойным среди беспокойных, наконец, — если уж нам придется погибать не отмщенным среди виновных? Предкам нашим расположение умов рабов всегда казалось подозрительным, хотя бы они родились на тех же полях и в тех же домах и немедленно встречали любовь господ. А теперь, когда наши фамилии состоят из людей (чуждых) племен с совершенно другими обычаями, другими верованиями или не имеющими никаких (верований), то такую пеструю толпу можно удержать только страхом»[34]. Мнение Кассия взяло в сенате верх. Однако Тацит сообщает, что осуществить казнь было невозможно, так как «столпился народ и грозил каменьями и поджогом», и только вооруженные отряды, присланные Нероном, помогли провести казнь.

Далеко от идиллии и положение в армии. В изложении Тацита отношения между командирами (вплоть до императора) и солдатами напоминают отношения укротителя и опасного зверя. Действуя бичом и приманками, им удавалось держать легионы в повиновении. Но время от времени «зверь» выходил из повиновения, и тогда вспыхивали опасные военные мятежи. История империи полна таких выступлений. В 14 г. н. э., в год прихода к власти Тиберия, вспыхнуло восстание трех римских легионов, стоявших в Паннонии на Дунае. Зачинщиком мятежа был некто Перцений, который, подстрекая солдат к неповиновению командирам, призывал их воспользоваться сменой императора и требовать облегчения участи «мольбами или оружием». Солдаты, говорил он, переносят великие тяготы. Вся жизнь их проходит в непомерных военных трудах. Многие из них совершили по 30–40 походов, тела их изуродованы ранами, они подвержены суровостям побоев и случайностям войны. И все это за десять ассов в день, из которых надо выкраивать на оружие, одежду, палатки, откупаться от жестокости центурионов.

В том же году вспыхнуло восстание четырех германских легионов, стоявших на нижнем Рейне. С большим драматическим напряжением описывает Тацит эти события. «Наступило время, — говорили восставшие, — чтобы ветеранам добиться своевременного увольнения, молодым воинам — более щедрого жалования, а всем вместе — конца своих бедствий и мщения за жестокость центурионов»[35]. Множество восставших кричали, что они своими победами умножают пределы государства и сами императоры обязаны им своим положением. «Вдруг придя в неистовство, — пишет Тацит, — они обнажают мечи и нападают на центурионов — давний предмет ненависти солдат и повод к их жестокости. Повалив их, солдаты осыпают их ударами… затем избитых и истерзанных и частью уже бездыханных они бросают их в ров или прямо в Рейн»[36].

Такие восстания неоднократно возникали в эпоху империи, и по мере того как солдаты узнавали «тайну императорской власти», сами императоры все чаще становились жертвами выходивших из повиновения солдат.

На время империи приходится и целый ряд восстаний в завоеванных римлянами странах, превращенных в римские провинции. В 17 г. вспыхнуло восстание в Африке. В 21 г. начались волнения во Фракии. В том же году вспыхнуло восстание в Галлии, вызванное налоговыми тяготами, наложенными на покоренные племена.

В 61 г. произошло восстание в Британии. Тацит, оставивший нам его описание, вкладывает в уста одного из вождей следующую оценку римской завоевательной политики. «Мы, вольные, живя на краю земли, находили до сих пор защиту в самой нашей отдаленности и в этом заливе. А теперь уже сделался доступным и крайний предел Британии… Но далее уже нет жителей, одни лишь волны и скалы, а римляне еще враждебнее их. Напрасно старались мы уклониться от их надменности покорностью и смирением. Захватив весь обитаемый мир, они, когда им недостает уже грабить земли, начинают обшаривать море. Если враг богат — ими руководит жадность, если беден — честолюбие. До сих пор их не насытил ни Восток, ни Запад. Отнимать убивать, похищать — это на их лживом языке называется управлением, а где они все превратят в пустыню, там, по их мнению, господствует мир»[37].

Среди ряда крупных восстаний этого времени видное место занимает восстание в Иудее. Интерес к нему обусловливается не только его размахом, ожесточением, сложностью побудительных мотивов, где социальные факторы и религиозный фанатизм переплетаются с борьбой против римского владычества. Это восстание, начавшееся в 66 г. и в течение четырех лет представлявшее серьезную угрозу целостности римских владений на Востоке, примечательно и тем, что обнажает обстановку, сложившуюся в том районе, где как раз в эти десятилетия зарождалось и делало свои первые шаги христианство.

Маленькое рабовладельческое государство Иудея находилось как бы на стыке дорог международной политики древнего мира. Расположенное в юго-восточном углу Средиземноморья, оно на протяжении всей истории оказывалось в орбите дипломатических и военных столкновений крупных государств, возникавших в I тысячелетии до н. э. в этом районе. Древний Египет, Ассирия, Нововавилонское царство, Александр Македонский, эллинистический Египет Птолемеев, Сирийское царство Селевкидов в своих завоевательных устремлениях неизменно оказывали политическое или военное давление на Иудею. В ряде случаев это завершалось потерей на более или менее длительное время самостоятельности государства и по условиям того времени пленением его жителей. Процесс диаспоры — рассеяния евреев Палестины по различным районам Переднего Востока, начался еще в VIII в. до н. э., а на рубеже новой эры значительные колонии евреев имелись во многих больших городах средиземноморского бассейна.

В II–I вв. до н. э. могущественнейшим государством этого района сделался Рим. В 63 г. до н. э. римский полководец Помпей захватил Иерусалим и превратил правящую династию Иудеи в римских вассалов. А спустя несколько десятилетий, в 6 г. н. э., Иудея стала римской провинцией третьего класса, управляемой римским прокуратором из всаднического сословия.

Социальная борьба в Иудее теснейшим образом переплеталась с религиозно-этическими движениями. Иосиф Флавий называет три таких направления, три секты, существовавшие там в его время. Это саддукеи, фарисеи и эссены.

Саддукеи представляли жреческую и земледельческую знать. Их движение, не имевшее широкой социальной опоры, ослаблялось еще внутренними распрями. «Это учение распространено среди немногих лиц, — пишет Иосиф Флавий, — притом принадлежащих к особо знатным родам. В прочем их влияние настолько ничтожно, что о нем и говорить не стоит. Когда саддукеи занимают правительственные должности, что случается, впрочем, редко… они примыкают к фарисеям, ибо иначе их не потерпело бы простонародье»[38].

Другое течение — фарисеи — было, вероятно, многочисленным и влиятельным. Иосиф Флавий, в прошлом сам фарисей, иронизирует по поводу их притязаний на особо близкие отношения с богом. Он отмечает их согласие открыто выступить против царей и рассказывает, что «когда все иудеи клятвенно подтвердили свою верность Цезарю и готовность повиноваться постановлениям царя, эти лица, в числе более шести тысяч человек, отказались от присяги»[39]. Иосиф отмечает также, что они имеют чрезвычайное влияние на народ. Однако некоторые другие источники рассказывают о враждебном отношении народа к фарисеям-книжникам, скрывающим под личиной показного благочестия многочисленные нравственные пороки: корыстолюбие, приверженность к мирским удовольствиям, лицемерие. По-видимому, в этих противоречивых свидетельствах проявились взгляды представителей различных течений среди иудеев. Что касается социального состава фарисеев, то, по мнению исследователей, он был неоднороден. К фарисеям, по-видимому, примыкали средние слои и отчасти низы общества— земледельцы, торговцы, беднейшая часть жречества.

Третьим течением были эссены, или ессеи. Они выступали против отдельных официальных норм богослужения, социальных отношений и морали. Некоторые группы эссенов жили замкнутыми общинами, занимаясь земледелием и ремеслами и посвящая свой досуг молитвам и изучению священных книг. «…Имущество у них общее, — пишет Иосиф Флавий, — и богач пользуется у них не большим, чем ничего не имеющий бедняк. Такой образ жизни ведут эти люди и число их превышает четыре тысячи человек. Они не имеют ни жен, ни рабов, полагая, что женщины ведут лишь к несправедливости, а рабы дают повод к недоразумениям»[40].

Недавние открытия древних рукописей в пещерах Вади Кумрана и раскопки поселения Хирбет Кумран пролили новый свет на идеологию, социальные идеалы, общественный уклад эссенов, отождествляемых с сектантами из Хирбет Кумрана.

Упоминает Иосиф Флавий еще об одном течении, чье мировоззрение, по его словам, примыкая к учению фарисеев, отличалось ничем не сдерживаемой любовью к свободе, ради которой его приверженцы готовы подвергаться страданиям и идти на смерть. «Безумное увлечение» народа этими идеями, замечает Иосиф Флавий, и злоупотребления римской администрации вызвали восстание Иудеи против римлян[41]. Те, о ком здесь говорит иудейский историк, назывались зелотами. Их социальную основу составляли средние слои и низы общества. Под лозунгами ревностного соблюдения отечественной веры они выступали против римского владычества в Иудее, а также против социальных верхов самого иудейского общества. Наиболее радикальными в этом движении были так называемые сикарии («кинжальники»), пользовавшиеся в высшем обществе и у римлян славой разбойников.

По-видимому, они опирались на самые неимущие слои населения, а также на рабов. Во всяком случае Иосиф Флавий сообщает об уничтожении ими долговых документов[42], о рабах, входивших в состав отрядов[43], о расправах с римскими ставленниками и собственными богачами[44].

Давая общую характеристику обстановки в Иудее, Иосиф писал: «Сильные угнетали простой народ, а масса стремилась погубить сильных. Те жаждали власти, а эти — насилий и ограбления зажиточных»[45]. Таким образом, сложные социальные и общественные отношения, издавна накалявшие обстановку в стране, еще более обострились со времени превращения Иудеи в римскую провинцию.

Арка императора Тита Рим.

[30] Р. Ю. Виппер. Рим и раннее христианство. М., 1954, стр. 27.

[31] Тацит. Анналы, II, 39–40.

[32] Там же, IV, 27.

[33] В состав фамилии в древнем Риме входили, кроме возглавляющей ее семьи свободных граждан, также и принадлежащие им рабы.

[34] Тацит. Анналы, XIV, 44.

[35] Тацит. Анналы, I, 31,

[36] Там же, I, 32.

[37] Тацит. Агрикола, 30.

[38] Иосиф Флавий Древности, XVIII, 1, 4.

[39] Там же, XVII, 2, 4.

[40] Иосиф Флавий. Древности, XVIII, 1, 5.

[41] Там же, XVIII, 1, 6.

[42] Иосиф Флавий. Иудейская война, II, 17, 6.

[43] Там же, IV, 9, 4.

[44] Там же, II, 13, 6.

[45] Там же, VII, 8, 2.