Повесть о детстве (Художник Р. Гершаник): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

БОТИНОК ГОЗМАНА

Отец Гозмана прожил сто восемь лет. До последнего дня он не знал, что такое очки; умирая, не верил, что это уже конец, и бил об пол склянки с лекарствами. Это был злой, нелюдимый человек с широкими волосатыми руками и упрямым, всегда настороженным взглядом. В домах местечка редко били детей, но над столом Гозмана висел тяжелый ремень для сына. Никаких карманных денег, никаких папирос, никакого баловства. Часто он говорил сыну: «Сколько бы у тебя ни было и что бы у тебя ни было — надо уметь спать на твердом!» По завещанию, он разрешал наследнику прикоснуться к оставленному капиталу лишь спустя пять лет. До этого — делай деньги сам. Нужно уметь спать на твердом!

Сын пошел в отца. Он тоже был одинок, не имел друзей и не искал их. Его называли гордецом, не любили и завидовали ему. Купец не выезжал из местечка, но его знали в Киеве и в Варшаве: он умел купить и умел продать. Никто не видел Гозмана гуляющим с ребенком или сидящим на скамейке в саду — того, чего хотел каждый человек, он не хотел. Все мысли его были связаны с деньгами. Он торговал кожей, обувью, мукой, лесом — всем, что сегодня приносит прибыль. Магазаника он терпел, Айзенблита презирал. Гозман не играл в карты, не угодничал перед богом, не кутил с женщинами: он делал деньги — со злобой, с упорством, нанося увечья людям и не замечая их страданий.

Фабрика, купленная на ходу, раздражала его. Ход был не тот, не его! Он проверил списки постоянных покупателей — не те покупатели, не в ту дверь стучались! Он просмотрел конторские записи — не та выручка, не его!.. В уездной скоропечатне Гозман заказал бланки и визитные карточки, на них была изображена какая-то фабрика, большая, в два этажа, с дымящимися трубами и высокими воротами. Такой он видел свою фабрику в будущем, но покупателю она представлялась уже сейчас как существующий факт. Надо было завоевать славу ботинку Гозмана, и хозяин не скупился на копейку. Он вызывал к себе мастеров и кричал:

— На доклад не жалеть! Тик — самый лучший! Гризбон — самый лучший! Чтоб ботинок играл, чтоб его жалко было надеть!..

Еще только вышли на рынок первые партии, но уже шумели в губернии. Нет, Гозман — не Айзенблит. Это голова! У купцов в местечке и в уезде он ничего не покупал. К нему засылали образцы кожи и подошвы — он отказывался.

— Я могу вам продать, — улыбаясь, отвечал Гозман. — А если хотите, — продолжал он, — я могу сегодня иметь подошву из Белостока, хром из Берлина, имитацию из Риги. Сколько угодно!..

Подавленные купцы покидали его. Оптовый покупатель не давался в руки! Они рассказывали о Гозмане друзьям в губернии, приезжим вояжерам, но именно этого он хотел. Теперь уже все чаще подлетали к дому купца фаэтоны из города — представители разных фирм предлагали товар самый лучший, в кредит! Гозман отказывался. Ему ничего не нужно. И тогда они шли на уступки, просили его: пять месяцев кредита, шесть месяцев, ж он снисходительно соглашался. Слава бежала впереди его ботинка. Фабрикант не нуждается в кредите! Фабрикант покупает за наличные, открытым счетом на девяносто дней! Сделаете скидку в пять процентов? Пожалуйста, он оплатит покупку за тридцать дней!

Так начинал Гозман. Он приходил на фабрику в шесть часов утра, или в два часа дня, или поздним вечером. И это тоже делало свое дело. Рабочие знали, что приход хозяина всегда внезапен. В цехах сосредоточенно стучали молотки, люди работали молча. Опять, как и тогда, в лавке, Гозман расставлял ловушки. Он налетал на фабрику, щупал все испытующим взглядом, кричал и ругался. Гнать, гнать, гнать! Можно было собирать рубли — Айзенблит собирал копейки. За рублями пришел он. Рабочий должен спать и видеть во сне ботинок!

Ах, как ему хотелось прогреметь, стать на дороге тех, что еще вчера не верили ему, чтобы они приходили к нему с заказами, чтобы они ждали, а он думал. Чтобы они сломали не один зуб на этом орехе! Ему привезли кожу из далекого Таганрога; он пошел на сделку, хотя мог купить дешевле здесь, совсем рядом. Но он знал, что стоит иногда потерять рубль, чтобы найти десятки, — дело там только начинается, и его почин запомнят. День становился тесен. То, что у Айзенблита делали письма, у него исполняли люди. Появились вояжеры «от Гозмана», и они ехали не туда, куда все. Он имел дело с Доном, с Кубанью. Пошел в ход дешевый крестьянский ботинок!

Однажды Сему вызвали в контору к хозяину. Рядом с Гозманом сидел вояжер-новичок, приезжий, перетянутый из другой фирмы. Сема вошел и смущенно остановился на пороге:

— Вы меня звали?

— Да, звал, — быстро ответил Гозман. — Возьми бархатную перчатку и перечисть всю коллекцию. Чтобы блестело!

Какую коллекцию? Вояжер поставил перед ним ящик с обувью — по одному ботинку каждого сорта. Перечистить! Эту коллекцию везет с собой вояжер…

Гозман забыл о Семе и, обращаясь к вояжеру, заговорил:

— У меня нужно уметь торговать. Покупатель должен за вами бегать.

Вояжер молчал.

— Если вы приезжаете в Мариуполь, где вы останавливаетесь?

— У меня есть знакомые, — робко ответил вояжер.

— К черту знакомых! Вы останавливайтесь в лучшей гостинице… Зачем, Сема?

— Чтобы был вид! — краснея, выпалил Сема, шурша бархатной перчаткой.

— Вот, — строго сказал Гозман. — Вид! Если вы остановитесь в какой-нибудь дыре и придете к купцу принять заказ… Что он скажет, Сема?

— Зайдите завтра.

— Слышите? Этот мальчишка всегда умел отвечать!.. И вы не идете к купцу, а приглашаете его к себе в гостиницу… И на столе лежит не обувь, а что, Сема?

Сема сконфуженно молчал: черт его знает, что лежит на столе!

— На столе, — продолжал Гозман, — бутылочка коньяку, фрукты. Не дрожите над копеечкой. Вы сделаете за день то, что другие тянут неделю. Вы закусываете, говорите о политике, а потом раскладываете коллекцию и не хвалите и не просите… Понятно я говорю?

Вояжер радостно кивал головой и быстро записывал что-то в книжечку. Сема, перетирая обувь, с интересом следил за беседой.

— А если вы едете в русский район или в станицу, в каком вы едете классе?

— В третьем.

— Глупости! Вы едете во втором… Зачем, Сема?