– Вы не можете ехать!.. – протестовал Соколов, расстегивая уже надетую Железновым гимнастерку. – Поймите, вы работать не в состоянии!..
– Как так не в состоянии? – отстранял руки Соколова Железнов. – Я должен ехать. До штаба вы меня проводите, а там начсандив кого-нибудь ко мне прикомандирует. – И с помощью Никитушкина он оделся.
– Я буду жаловаться Военному совету, – угрожал Соколов. – Это безобразие! Кто здесь командует – вы или я?
– Вы, Павел Сергеевич, вы! – спокойно отвечал Железнов.
– Чему вы, комдив, учите подчиненных?!
– Вы едете, Павел Сергеевич? Тогда одевайтесь. Или выделяйте другого врача.
Соколов беспомощно махнул рукой и стал одеваться.
Штаб размещался в просторной избе, разделенной на две половины легкой, оклеенной цветастыми обоями перегородкой. Около перегородки поставили койку и уложили комдива.
Железнов полулежа продиктовал начальнику штаба приказ о том, что командир дивизии вступил в должность. Он потребовал уточнения обстановки на фронте, отозвал в штаб Доброва и приказал начальнику артиллерии, начальнику инженерной службы и начальнику тыла явиться к нему через час. После этого он соединился по телефону с Дьяченко и приказал ему немедленно принять командование полком.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Ночью разыгралась пурга. Из-за плохой видимости наступление пришлось отложить.
Полк Карпова удерживал Сытьково. Его передний край проходил примерно на километр восточнее этой деревни. Батальон Сквозного старался «оседлать» дорогу Сытьково – Руза. То ли из за пурги, то ли потому, что гитлеровцы тоже измотались, – на фронте стояла необыкновенная тишина.
Кочетов со своим пулеметом занимал в батальоне центральное положение. Рядом с ним у пулемета лежал Кремнев. В сотне шагов от них находилась позиция Подопригоры. Тишина угнетающе действовала на Кремнева.
– Почему так тихо? – спросил он у Кочетова.
– Я и сам дивлюсь, – почесал за ухом Николай. – Стало быть, смерз фриц. С хат-то его пуганули, а в поле, видишь, что творится?
– Может быть, он собирает силы для атаки?
– Все может быть, – подтвердил Николай. – По такому случаю, товарищ профессор, давайте закурим. Раз тихо, жди лиха! – Он покачал головой, закурил, держа самокрутку в кулаке, и улегся поудобнее. – Жаль, товарищ профессор…
– Кого жаль? – спросил Кремнев.
– Вас, профессор, жаль! В своей специальности вы, как золото, ценитесь. А что касаемо пулемета, то, я думаю, и без вас можно обойтись.
Николай внезапно умолк: сзади послышался конский топот.
Прищурившись, Кочетов всматривался в вихрящийся снег. Вскоре он различил на дороге всадников.
Но всадники, видимо, не услышали его окрика. Они скакали прямо по дороге. Кочетов выстрелил из винтовки. Гитлеровцы сразу же застрочили из пулеметов. Всадники соскочили с лошадей и повалили их на снег. Один, пригибаясь, побежал к пулеметчикам. По бурке Кочетов узнал в нем полковника Доброва.
– Что, казаки, Сытьково оставили? – сбрасывая с лица снег, спросил Добров.
– Нет, держим! – ответил Кочетов.
– Значит, похоже, мы с дороги сбились?
– Немудрено. Вишь, завируха-то какая!.. А Сытьково позади нас, – Кочетов махнул рукой в сторону деревни.
Стрельба стала заметно стихать, а через минуту-две и совсем замерла.
Снова наступила тишина. Ускакали прочь Добров с ординарцем и коноводом.
– И чего это он в такую пургу верхом? – удивлялся Кочетов. – Куда лучше в саночках: и теплее, и скорее, да и по-хозяйски если рассчитывать – всего одна коняка нужна. А тут сам он мерзнет, да с ним еще два солдата. Видать, в трех головах ума меньше, чем в одной.
И Николай опять умолк. Там, в мятежном вихре снежинок, что-то вдруг промелькнуло.