Хмельницкий. Книга первая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Все, все говори. Видишь… меня даже лихорадить начинает.

Богдан отошел от двери и настороженно остановился посреди комнаты, словно готовясь наброситься на врага.

— Допускаю, что твой друг бурсак…

— Стась Кречовский? Не может быть! — поторопился Богдан, защищая честь и достоинство своего киевского друга. Крестик он положил в карман.

— Да нет, не белорус. Это действительно искренний юноша, желающий тебе только добра. Говорю о том, другом, сыне киевского шляхтича. И то… думаю, что не по злому умыслу, а просто по своей болтливости. Мог — и, очевидно, это так и было — болтнуть при отце что-нибудь, а этот чиновник — игуменше… Так или нет, а не постригли бедняжку, да еще и велели на год покинуть монастырь. Ну, она девушка гордая, домой возвращаться не захотела и вместе со своей прислугой-валашкой уехала на левый берег Днепра. Думаю, что она остановилась в имении Выговских, на это намекал Иван, а так это или нет — не ручаюсь…

— Иван, быть может, поступил как настоящий друг, упросив отца дать пристанище несчастной.

— Вполне вероятно. Это было бы самым лучшим выходом для белоруски. Но… по пути к дому Выговских на девушку напал турок Селим, — с трудом произнес Максим и вздохнул.

— Уже… Селим? — с ужасом воскликнул Богдан и, закрыв руками лицо, склонил голову на грудь Максима.

— Да он… Валашка бросилась защищать свою паненку, во разве ей под силу было бороться с вооруженным зверем-людоловом? Ее нашли смертельно раненной ударом сабли. Перед смертью она успела только сказать о том, что после свидания сестры Доминики-Христины с Богданом турок Селим все время старался попасть в монастырь… Неожиданно напал на них в дороге, взял в плен послушницу, связал арканом ей руки, сказал, что заставит ее принять магометанскую веру и отправит в султанский гарем… Силантий с ног сбился, загнал коня, отыскивая след проклятого басурмана… Да как теперь найти его… Ведь раненая валашка с вечера до утра пролежала на дороге возле леса, истекая кровью, не имела возможности сообщить кому-нибудь об этом злодеянии. Переяславский купец предполагает, что неверный с пленницей махнул по Левобережью, к Веремеевским хуторам, чтобы прихватить там еще и буланого коня, получив на это согласие польской шляхты… Вот кого следовало бы судить за это ужасное преступление, Богдан!

— Не понимаю. Погоди, милый друг, как же это: советуешь судить шляхтичей за преступление Селима? Ведь он же турок, и так уж у них принято поступать с живыми людьми, которыми они торгуют.

— Торговля началась еще в Белой Церкви, Богдан. Королевские комиссары начали этот торг по предложению пана Конецпольского. Молодой воевода подговорил турка быть лазутчиком среди наших людей в пользу Короны, и паны комиссары сейма согласились, что уничтожение всей семьи пана Хмельницкого может быть платой неверному за его шпионскую службу. Турки жаждут кровной мести за смерть своего бея, убитого в поединке Богданом Хмельницким… Вот такие-то печальные вести я спешил привезти» из Терехтемирова.

Максим умолк, чтобы не мешать своему молодому другу облегчить душу слезами. Покусывая губы, он гладил Богдана по его жестким волосам. Наконец юноша поднял голову с груди Кривоноса и крепко сжал его руки.

— Что же это такое, а? Разве это государство — страна варваров, расплачивающихся людьми за услуги шпионов!.. Ну, довольно, Максим, об этом после поговорим. Ты должен помочь мне спасти Христину! Лучше пусть мою жизнь возьмут эти кровожадные хищники, но не жизнь такой девушки! Любой ценой нужно спасти ее! Ты должен перехватить этих подлых басурман на нашей земле, ибо если они увезут к себе эту несчастную…

— И там найдем, Богдан! Поэтому я с отрядом так и мчался в Чигирин, чтобы опередить этого людолова. В моем отряде есть несколько осужденных, но честных и храбрых парней… Хорошо, что застал тебя в Субботове и посоветовался с тобой. Немедленно переправляемся через Днепр и движемся к хутору пана Джулая. Турок не может проехать мимо этого хутора, где находится жеребец бея, которого ему нужно доставить в Стамбул еще раньше, чем прекрасную пленницу. А родителям рассказать об этом? — спросил Максим, направляясь вместе с Богданом в гостиную, где за столом ждали приехавшие с ним люди.

— Не знаю, Максим. Поступай, как сам знаешь. Я же должен ехать вместе с тобой на хутор пана Джулая. Там маленькие дети, лакомая добыча для турок.

— Сам справлюсь, Богдан. Еще успеешь испытать горькую казацкую жизнь. Еще не раз придется сразиться с врагом… — отговаривал Богдана казак.

— Нет, нет, Максим, я обязан! Казацкую жизнь вынуждают нас вести наши недруги. Не то говоришь, атаман! Судить коронных шляхтичей за торговлю нашими людьми как раз и нужно при помощи самого острого нашего оружия — казацкой правды! Нет, Максим, теперь уже не удержать меня в тиши хутора, попусту убивающим время. На панов, кровожадных торговцев людскими душами, нужен хороший судья, чтобы судить их пороки, противные человеческому естеству. Я стану таким судьей! Ведь семь лет паны иезуиты толковали мне о «демосе» и «кратосе» — народе и народоправии. Не пора ли и за дело браться… Но гетман, гетман!.. Сколько добрых пожеланий я слышал от этого старого шляхтича! И напоследок — вырвал сердце из груди своего добросовестного ученика… А ты, Максим, говоришь: «сам справлюсь». Поймать и судить нужно не только Селима. И одному тебе не справиться…

— Когда шел этот позорный торг, гетман промолчал, — попытался Максим защитить Жолкевского. — Пусть уж старика земля осудит. Нужно браться за шляхту в целом. Паны комиссары не посчитались с разумным и резким протестом региментара Украины пана Хмелевского… Но ты не кипятись, успокойся. Тут такого наговорил… А пан Хмелевский обещал своевременно предупредить Джулая на хуторе. Я с ним разговаривал за три дня до страшного ночного происшествия с монашкой. Наверное, его джура предупредил семью Джулая, чтобы остерегались, — с тревогой выслушав взволнованного Богдана, говорил Кривонос, стараясь успокоить друга.

Но Богдана теперь трудно было утихомирить словами. Встревоженное сердце его кипело лютой ненавистью к тем, кто смертельно оскорбил его человеческое достоинство и причинил такую невозместимую утрату…

— Пан Джулай тоже казак, — понизив голос, продолжал Богдан, нисколько не поддаваясь уговорам друга. — Знаю об этом по рассказам старика Богуна. Но я должен ехать вместе с тобой, брат Максим. Это мой священный долг — долг человека, чью любимую девушку постигла такая ужасная судьба! Мать разрешит мне. Ведь она же… мать!

9

Неожиданное горе, постигшее Богдана, так ошеломило Матрену, что какое-то время она не могла и слова вымолвить. Она крепко прижала к груди своего взрослого сына, обливая горькими слезами его малиновый кунтуш. В несчастье сына она увидела тяжелую долю своей родной страны. Будто люди, живущие по Днепру, на Подолии, в степи, только для того живут и трудятся, чтобы быть приманкой для людоловов. Словно хищные звери, во все времена года, днем и ночью, они подстерегают несчастных людей. Неси яйца, как курица на насесте, чтобы вкусной яичницей удовлетворить ненасытного людолова, покуда ему не захочется еще и курятинки. Тогда схватит он, растерзает твою душу, покалечит жизнь! Живешь по-человечески, обрабатываешь землю, свиваешь себе гнездышко, создаешь семью… А о том не ведаешь, что пан Жолкевский или Данилович ведут счет дням жизни твоих детей, намечают сроки продажи твоей семьи поганому хану…

Не женского ума дело подсказывать мужчинам, как поступать им, чтобы избавиться от такой беды. Она сама готова прицепить саблю к поясу и отправиться сначала, может быть, к… королевской Варшаве, а потом уже и к Крымскому ханству…

Всем» своим материнским сердцем Матрена чувствовала, что ее сыну, ее крови, нанесли глубокую, незаживающую рану. Она должна радоваться тому, что ее сын теперь взрослый, что он способен защитить не только мать, но и всю страну. То, что ее убитый горем сын нашел в себе силы решиться на отважный поступок — идти разыскивать вместе с казаками мерзкого злодея, — она считала проявлением не только сердечного порыва, но и большого мужского ума и призвания казацкого.

— Что же, Богдан, каждая мать провожает своего сына в поход с чувством великой печали… Нет, не годится тебе, сынок, изнывать от тоски в Субботове. Благословляю тебя на подвиги, ты должен спасти несчастную девушку!.. Поедешь с нашими славными казаками, пусть вас хранит пресвятая дева… — И дрожащей рукой она благословила сына, не скрывая своих слез.

Солнце уже поднялось из-за леса, согревая своими теплыми лучами землю, когда отряд Максима Кривоноса вброд переправлялся через реку Тясьмин. А потом казаки понеслись вскачь на Боровицу, где была переправа через Днепр. По левую руку Кривоноса ехал, все на том же подаренном коне с царапиной на боку, казак Зиновий-Богдан Хмельницкий. На лице его светились отвага и печаль. То ли ветер с Днепра, то ли что-то иное наполняло его глаза крупными слезами, солеными капельками скатывавшимися по щекам, увлажнявшими его сжатые губы.

Это были первые слезы ненависти, они смешались со слезами матери, благословившей глубоко оскорбленного юношу. Только стал на ноги, только начинал жить — и вот…

Проносясь в походном казацком седле по пескам и перелескам, Богдан отчетливо представлял себе оскорбленных людей, которые вместе с ним ходили по этой же священной земле родной страны. Прощай, беззаботное детство, прощай и нерасцветшее, золотое юношество! А счастье должен завоевать сам…

Стояла весна, — на удивление теплые дни предвещали скорое приближение лета. Отряд Кривоноса скрылся в перелесках — казалось, растаял в теплых солнечных лучах. Даже птицы в лесу не успевали вспорхнуть, когда между деревьями проносились всадники, спешившие на север, к Днепру.

10