Хмельницкий. Книга первая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ему ответил Назрулла:

— Сабли аскеров иногда смазывают ядом… Не знаю, бейака, была ли смазана и та, что тебя порезала… но… дела плохи… Змею нужно на острове ловить, голову ей отрубить, яд в зубе искать. Ведь… фена гальде…

Назруллу хотя и не держали взаперти, как пленника, но зорко следили за ним и никогда не выпускали одного со двора. А за змеей ему нужно было ехать через днепровский рукав на остров.

Однако, посоветовавшись с больным Богданом, Назруллу отпустили, и он сам взял себе в помощь друзей Богдана. Да где ее, эту змею, теперь найдешь, если уже наступили, осенние холода и пришла пора дождей. Сулима и донец, знавший несколько татарских слов, вместе с Назруллой весь день искали в скалах и зарослях гнезда змей.

Каждый раз, когда Назрулла, исхитрившись, извлекал из дупла или расщелины застывшую, едва шевелящуюся ползучую тварь, оба казака отскакивали в сторону, брезгливо морщась и вскрикивая. А Назрулла брал в руку гадюку и, глянув на нее, отбрасывал.

— Фена! Не тот гадюка, не змей гадюка…

Наконец, уже под вечер, Назрулла расшевелил большое гнездо гадюк, а сам настороженно отскочил в сторону. Змеи извивались, выгибая свои блестящие спины, шипели на смельчака, пытались укусить его. Но их угрозы теперь были не страшны. Холод уже сковывал пресмыкающихся.

Когда донец Кирилл бросился на помощь Назрулле и уже замахнулся камнем, тот испуганно схватил его за руку.

— Кирексизджи, дурсун!..[108] — воскликнул Назрулла. — Голова, голова мне нужна невредимой…

И он подцепил палкой-рогаткой самую большую змею, которая зашипела на него, угрожая своим длинным раздвоенным жалом-языком. Лишь теперь Назрулла попросил ударить камнем прижатую к земле змею. Только не по голове…

Поздно, когда уже совсем смеркалось, Назрулла и казаки возвратились в дом кошевого. Змеиный яд, добытый из зубов четырех змей, он нес в глиняной трубке как драгоценность.

Богдан не спал, окруженный друзьями, казаками, атаманами, приехавшими к кошевому. Ему рассказывали о новостях, приходивших в сечевой кош: казаки уже возвращались из похода, прибывали гонцы со всех концов Украины, возвращались люди с Посулья и московской границы, куда они отвозили отбитых у турок пленных.

А в это время Нечаиха вместе с Назруллой и Иваном Сулимой приготовляли необычное лекарство из густого меда, вощины, березового дегтя и змеиного яда. Только около полуночи Иван и Назрулла охладили во дворе это лекарство и наконец попросили кошевого дать Богдану покой, оставив его одного. Они развязали тяжелую, опухшую руку Богдана, промыли покрытую струпьями рану и обильно смазали ее черной густой мазью. Хозяйка перевязала руку чистой тряпкой, обмотала ее овчиной, приговаривая какие-то заклинания, в силу которых она верила больше, чем в лекарство.

В эту ночь, впервые за время своей болезни, Богдан крепко уснул.

2

Чигиринский подстароста Михайло Хмельницкий был не из трусливого десятка и отказался ехать на Сечь только из-за своего служебного положения. Ведь королевский служащий мог поехать в стан неугомонного казачества только с разрешения старосты или самого коронного гетмана, да и то не с добрососедскими поручениями.

Однако подстаросте необходимо было туда ехать. Его жена даже согласна была пойти на то, чтобы он отказался от службы, лишь бы увидеть сына. На берегу Днепра, недалеко от Сечи, на хуторе кошевого Олексы Нечая, под присмотром его жены, лежал их больной сын. Какой отец мог довольствоваться вестями, доставлявшимися пускай даже преданными людьми!

Уже и аисты прилетели из теплых стран, и Днепр умылся первым весенним паводком.

— Поезжай на Сечь, Михайло, кто там узнает об этом и донесет старосте… А если и узнает — что ж?.. Ты едешь за родным сыном, на хутор атамана, а не на Сечь! Вон в Молдавию, за Николаем Потоцким, наперекор воле турецкого султана, в сопровождении вооруженных отрядов, едут разные Корецкие и Вишневецкие!.. — уговаривала Матрена мужа. — А нет… возьму с собой пани Мелашку, и вдвоем махнем туда.

— На Сечь? — то ли с насмешкой, то, ли со страхом перебил ее Хмельницкий.

— По мне хоть и на край света! — отрезала Матрена. — Да будет ли бедная турчанка, мать двоих детей, возиться еще и с чужим ребенком? И впрямь… Возьму пани Мелашку…

— Да я уж сам поеду. На днях должны возвратиться из Мгарского монастыря Сулима и Мартынко.

— Иван собирался и в Сенче побывать.

— За три недели могли бы и от Путивля добраться. Вернется Сулима, с ним и поеду. Ведь все равно будет ехать на Сечь, заодно и на хутор меня проводит. Хороший казак… А слыхала, Матрена, он рассказывал, что послушница Свято-Иорданского монастыря не утонула.

— Да как же так? Ведь он сказал пану старосте, что утонула.

— Верно, говорил панам старосте и поручику. Но сказал неправду, чтобы не порадовать басурмана, который учинил это злое дело. Будто бы татарин вытащил ее из Днепра, положил на коня и увез к хану… — рассказывал Хмельницкий, наблюдая, как заискрились у жены глаза.

— Так и Богдан знает об этом? — спросила она.

— Да ты не радуйся, Матрена. Мне кажется, что непорочной христианской девушке лучше найти смерть в бурных водах Днепра, чем жить обасурманенной, рабыней, пусть даже и в султанском гареме. Гонец сказывал, что нет уже у Зиновия джуры-татарина…

— Убежал? — поторопилась Матрена.

— Кто его знает, Матрена. Пути господни неисповедимы.

[108] Не нужно, стойте!.. (турецк.)