Хмельницкий. Книга первая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По приказу старшого возле каждой чайки осталось по одному, по два казака. Они силились выровнять челны в одну линию. А остальные, вооруженные мечом и духом мести, двинулись на скалы и крутые холмы. Крылатые слова — «пан или пропал» — подгоняли и сдерживали, бросали то в жар, то в холод. Впереди, не отрываясь от Богдана, карабкался турок — он вел отряд по косогору к дороге. В голове у него все смешалось, словно туман окутал ее. Никто не вел его на аркане, как поступали обычно с пленными турки. Он может идти по этому косогору и в самом деле привести казаков в город, лежавший вот здесь, за горой. Баяр может повернуть и в противоположную сторону, направиться туда, где пылает Трапезунд.

Но не повернул. А ведь на окраине города, пусть и далеко от морского берега, стоит его усадьба… Там спокойно спят двое его сыновей, там его жена и Мугаррам. Казаки беспрепятственно вступают в город, ибо нападения казаков с моря никто не ожидает. В городе даже охраны не было на такой случай. Баяр помнит, с какой злостью рвались казаки в море, и сейчас, при мысли об этом, его бросает в жар.

— Хороший иезуит-ака! Я заработал жизнь, ведь так? А сохраню ли я ее в родном городе? К берегу моря, где на галерах находятся пленные, нужно поворачивать направо. А Синоп, вот он, впереди… Моя же усадьба там… — сказал Баяр и показал рукой влево.

— Наслаждайся жизнью, Баяр-ака! Можешь идти направо или бежать изменнически, предупредить аскеров крепости. Поступай сам как знаешь, выбирай добро или зло.

Богдан остановился и посмотрел на притаившийся в предрассветной мгле сонный город. Остановился и турок, ибо к Богдану подошел бородатый паша, как Баяр называл Сагайдачного.

Тот тяжело дышал, но не оттого, что поднимался на крутую гору. Он чувствовал, как нарастает в предрассветной тишине страшная волна, которая сейчас зальет кровью сонный город красавиц. Они спят, прекрасные дочери Магомета, и не им оказывать сопротивление их гневу и оружию. Не им, но именно их кровь прольется в это утро…

— Пану Богдану лучше было бы остаться с челнами, — будто между прочим посоветовал старшой. — В городе, в отчаянном бою, наша месть обнимается со смертью. Что говорит турок?

— Я отпускаю его, как обещал. Где-то неподалеку его усадьба, двое детей…

— Хорошо, отпускай… Только если на самом деле решил подарить ему жизнь, было бы лучше оставить его при себе. Да покуда он еще и нужен… Турок станет первой жертвой мести, а он мог бы пригодиться как доломан. Что говорит басурман?

— Он говорит, пан старшой, что пленные на галерах в порту…

— Ат дябел, не о пленных, о войсках спрашиваю!

— Город, войска? Они вон, за бугром… — объяснил удивленный Богдан, поняв, что не о несчастных пленниках сейчас думают казаки.

А старшой ведь тоже казак и в этот дальний путь отправлялся как мститель! К огорчению, почувствовал, что и сам готов был повременить со встречей в порту с невольниками, — другое желание было сильнее. Сагайдачный меж тем окинул взглядом Богдана и турка, словно что-то припоминая, и крикнул одному из казаков:

— Эй, пане казаче! Побудь-ка с басурманом, побереги его, пока пройдут казаки. Чтобы не тронул его какой-нибудь… За жизнь турка пан казак отвечает головой: это наш проводник. За его услугу казакам наш пан Хмельницкий обещал ему жизнь, понял? Скажи: так велел старшой войска. А потом отпустишь его на все четыре стороны. И спеши на галеры, там будем освобождать из неволи наших людей!

Богдан наскоро перевел турку приказание старшого и побежал догонять людей, двинувшихся к галерам.

14

Высокое, гористое побережье и прижавшийся к нему, стелющийся слоями туман, казалось, задерживали наступление утра. Оно пришло как-то неожиданно, будто призванное сильным голосом суфи с высокого минарета, что стоял в центре города:

— Ашгаду анна, ла илага иллалаагу ва Магоммадан расул иллаги…[104]

Суфи торжественно выкрикивал утренний азан, сзывая правоверных на первую молитву после сна.

И эти выкрики суфи будто послужили сигналом: возле турецких галер, в порту, раздался первый выстрел. Бой с турками начался одновременно на всем берегу. Казаки налетели внезапно, и никому не было пощады. Неожиданное появление казаков в Синопе нагнало такой страх на аскеров, что Многие из них бросались с галер прямо в море.

Затихли призывы, несшиеся уже со всех минаретов города. Суфи с ужасом увидели, как меж глиняными и каменными дувалами запылали жилища, арбы, связки табачного листа. Поднялась стрельба и возле крепости. С воплем отчаяния просыпался «город возлюбленных», тут было не до молитв. Начинался казацкий суд — беспощадный, жестокий. А справедливый ли — это установит история, вместившая столько кровавых стычек племен, рас, классов и народов…

Услышав зычный голос суфи, прорезавший предрассветную тишину над притихшим городом, Богдан остановился. Но неожиданный выстрел в порту подстегнул его, и он побежал следом за остальными казаками, скользя ногами по прибрежной гальке. Всматривался в молочный туман и видел вдали раскачивающиеся на волнах высокие турецкие галеры. Море перед утренним пробуждением еще продолжало тяжело дышать, то поднимая, то опуская свою могучую грудь.

Сходней у галер не было. Но вокруг них стояли маленькие челны, с них-то казаки и взбирались на галеры. Там сидели в неволе несчастные пленники, ожидая своей горькой участи. Охваченный нервным возбуждением, Богдан стремился к этим горемыкам, запертым в галерных отсеках, а сердце его замирало от неуверенности и душевной тревоги. Со всех сторон бежали казаки, доносились крики и выстрелы. Перед взором Богдана вырастала, словно рождаясь из молочных облаков тумана, огромнейшая галера с отверстиями-окнами, из которых свисали тяжелые весла, беспомощно опущенные в воду. Большой дощатый помост казался крышкой огромного гроба с невольниками. По черным бортам, скользя и срываясь, карабкались казаки. Раздобыв где-то лестницы, они торопливо устанавливали их на неустойчивых небольших челнах. Хотя опора была очень шаткой и лестницы порой соскальзывали в море, казаки, поддерживая друг друга, взбирались по ним.

Богдан не помнит, как попал на галеру и он, но короткий бой с аскерами на ее палубе врезался ему в память. Около десятка аскеров метались с одного конца судна на другой, отрубая руки первым смельчакам, хватавшимся за борт. Однако некоторым казакам посчастливилось взобраться на галеру и в бесстрашном, горячем бою показать свое превосходство. Богдану тоже пришлось вступить в схватку. Он заметил, как один из аскеров отступал, отбиваясь саблей от полуголого великана казака, нагонявшего на него страх одним только своим видом. Но казак был ранен, в боку у него торчала стрела, причинявшая ему нестерпимую боль. Надвигаясь на турка, он размахивал саблей, которую держал левой рукой, а правой придерживал стрелу, чтобы она не раскачивалась. На помощь аскеру бежали еще двое его товарищей, и Богдан поспешил преградить им путь. Нужно было во что бы то ни стало задержать их, покуда аскер, отступающий от казака со стрелой в боку, не окажется за бортом.

Нападение Богдана было неожиданным для турок, спешивших на выручку своему товарищу, из рассеченной руки которого уже выпала сабля. Ударом сабли молодой Хмельницкий отрезвил бежавшего впереди. Но второй с разбегу налетел на Богдана и сбил его с ног. Падая, казак невольно схватился рукой за саблю раненого турка и почувствовал острую боль. А ему надо было защищаться от врага, уже замахнувшегося кривой, как полумесяц, саблей. Но, искусный фехтовальщик, Богдан молниеносно выбил ее из рук врага, а подбежавший казак рассек могучим ударом бритую голову.

— Держись, казаче! — крикнул он Богдану, к которому подскочили несколько казаков и подняли на ноги. Кто-то оторвал кусок тряпки и заботливо перевязал раненую руку Богдана. После немногих минут боя на этой самой большой в порту галере не осталось ни единого турка.

В широкое отверстие люка один за другим уже поднимались гребцы-невольники — истощенные, оборванные. За ними с жалобными причитаниями, напоминавшими стоны животных, с трудом карабкались на палубу галеры измученные голые женщины и девушки. Турки, оберегая свой ясырь от эпидемий, сожгли и выбросили в море их одежду, и теперь, отбросив естественную стыдливость, обливаясь слезами радости, они простирали руки к своим освободителям.

— Касатики, родненькие, братцы! — причитала девушка с распущенными волосами, первой показавшаяся в люке.

Казаки подхватили ее под руки и вынесли на палубу, нагую, в синяках, со следами от арканов и плетей, но счастливую. Она еще не понимала толком, что произошло. Как и все остальные, она слышала только шум боя да отборную ругань, от которой в другой обстановке пришла бы в ужас, а здесь… Эти слова, произнесенные на родном языке, ласкали слух, как нежный голос матери.

Следом за русской, одна за другой, выходили на палубу женщины и девушки. Никто из них не думал о своей наготе. Да и сами казаки в эту торжественную и в то же время страшную минуту вряд ли замечали, как выглядели женщины и девушки. Иные, сомлев от радости, бросались в объятия своих освободителей. Русская девушка, увидев окровавленную и кое-как обмотанную тряпкой руку Богдана, бросилась к нему. Видно было, что она хотела бы рукавом своей сорочки перевязать рану его, но на бедняжке не было никакой одежды. Смутясь, она, однако, стянула порезанную руку Богдана оторванным куском его же собственной сорочки.

[104] Верю, что нет бога, кроме бога, Магомет есть пророк его… (турецк.)