По тюрьмам: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А вот подымал он руку или нет, это еще вопрос. Гособвинитель Николай Абрамов утверждает, что 8 сентября 2001 года Гончарук с товарищами якобы напал на двух черкесов, ехавших в автомобиле «Мерседес». На Тепличной улице «Мерседес» окружили четыре автомобиля. С битой, арматурой и карабином «Сайга» пассажиры автомобилей накинулись на черкесов. Михаил Нестеренко, подполковник, 40 лет, оперуполномоченный 3-го отдела Приволжского РУБОПа, помогал соседу чинить «ГАЗель». По совпадению он живет на Тепличной улице. Увидев избиение, милиционер закричал: «Прекратите! Милиция!» и побежал в дом за табельным оружием и удостоверением. Пока он бегал, «кто-то выстрелил в одного из черкесов, другой рванул через дворы и сараи. Размахивая удостоверением, подполковник пытался разогнать нападавших и потребовал, чтобы Гончарук бросил карабин. Якобы Гончарук именно и держал в руке карабин „Сайга“.

Дальше начинаются сложнейшие маневры, бегание и стрельба, заставляющие усомниться в правдивости милиционера Нестеренко и гособвинителя Абрамова. Гончарук якобы не бросил карабин и прицелился и выстрелил, но ловкий Нестеренко увернулся от пули. «Опасаясь за свою жизнь, милиционер выстрелил в воздух», — рассказывает гособвинитель. «Брось карабин и стой на месте!» — закричал Нестеренко. Гончарук не послушался, стал убегать, но на середине дороги развернулся «и опять выстрелил». Ловкий полковник и на этот раз увернулся. И выстрелил сам, но теперь уже по ногам Гончарука, а не в воздух. По тому, как дернулся Гончарук, понял: попал. Но раненый убежал с «Сайгой», у милиционера кончилась обойма, без новой не имело смысла преследовать вооруженного. Пока он бегал за обоймой и перезаряжал ПМ, Гончарук скрылся.

Нестеренко, оказывается, знал Гончарука давно, еще с 1991 года, когда тот работал сторожем на автостоянке у площади Советско-Чехословацкой дружбы. Знал кличку Гончарука. После первого выстрела он якобы крикнул: «Гончий, что ты делаешь, прекрати!» Был, оказывается, на месте и участковый милиционер, но без табельного оружия. Во время перестрелки он спасался за машиной, а после вызвал милицию и задержал одного из нападавших — шофера «Жигулей». Который не отрицал, что был на месте нападения, но сказал, что происшедшего не понял.

Что до черкесов, то один из них был ранен в ногу. Гончарук лежал в больнице. Ранение в ягодицу с проникновением в брюшную полость.

История более чем странная. Тем более странная, что Гончарук арестован только 29 июня 2002 года, только через девять месяцев. И совсем не за стрельбу по Нестеренко. Его задержали у собственного дома: в его машине нашли ручную гранату и магазин от «калашникова». Почему же, зная Гончарука лично, Нестеренко не арестовал его на следующий же день в сентябре 2001 года, если Гончарук стрелял по Нестеренко и ранил черкеса в ногу? Вероятнее всего, Нестеренко стрелял в Гончарука по каким-то личным мотивам и ранил его. И не беспокоился девять месяцев. По прошествии этого срока появились знаки, что дело может принять для подполковника плохой оборот. Тогда была придумана история с Гончаруком, бегающим с карабином «Сайга», расставлены лжесвидетели. А Гончаруку подбросили гранату. Нужен был повод для его ареста.

Володька сидит на спецу. Я стал невольным участником взятия пробы его характера. Мы стояли в феврале в адвокатской. Точнее, Володька сидел, положив голову на руки, а руки лежали на столе. А я стоял, наклонившись к нему, упершись руками в стол. Дверь в адвокатскую была открыта, поскольку конвойные уже приехали, и шел шмон. Мы с Володькой выходили первыми, потому нас и отшмонали первыми, и мы, вернувшись в адвокатскую, беседовали. О чем, не помню. Вдруг в адвокатскую заглянул конвойный милиционер из облсуда, довольно развязный старшина. У него особая примета: подковки на ботинках. Он ими стучит, когда ходит. «Что, Вениаминыч, объясняешь, мол, падла буду…», — начал старшина, обращаясь ко мне. Володька не дал ему закончить, он в гневе обернулся: «Я тебе не падла, мент! Иди отсюда, падлой меня называть!»

Я оторопел. Я таких речей в Саратовском красном централе никогда не слышал. Самое поразительное, что старшина потоптался и тихо ушел. Он понял, что неловко прервал беседу двух зэков и даже не стал объяснять, что «падла» относилось не к Гончаруку, но ко мне и было фигурой речи, а не оскорблением. Володька Гончарук возвысился в тот день в моих глазах, потому что неестественная такая храбрость не идет в пользу зэку, конечно. Любые проявления строптивости в тюрьме безжалостно наказываются. В тот же день в конвоирке облсуда я услышал, как старшина с подковками сообщил другому старшине вполголоса: «Гончарук фамилия. В шестую посадили». Ничего хорошего Гончаруку этот дележ информацией не обещал. Обращаться с ним конвой будет как можно жестче. А что касается судебной перспективы его дела, то за то, что якобы стрелял в мента, получит, пожалуй, Володька не меньше десятки. Не поможет и то обстоятельство, что у Володьки трое детей и он несудимый.

У Гончарука снесенный в сторону нос, широкое костистое лицо в ямах. Таким лицо остается обычно после многочисленных переломов костей лица. Володька — среднего роста. Такой себе одинокий партизан этого мира. Он предприниматель, а никакой не вор. Он держится просто и с достоинством. По каким-то непонятным признакам Гончарука принимали в свои все серьезные ребята нашей тюрьмы.

Если можно применить к тюрьме понятие «одет со вкусом», то Гончарук одет в тюрьме со вкусом в многочисленные и многообразные черные тряпки. Он снимает их, как кожуру луковицы, на шмонах, возвращаясь в адвокатскую с грудой одежды. Ничего хорошего впереди не предвидится у этого независимого человека в черном.

ГЛАВА 24

31 января 2003 года прокурор Генеральной прокуратуры РФ Вербин, похожий на поставленную на попа двуручную пилу, не нашел для Савенко Э.В. ни единого смягчающего обстоятельства. И запросил у суда наказать Савенко Э.В. по статье 205-й — десятью годами лишения свободы, по статье 208-й — четырьмя годами лишения свободы, по статье 222-й — восьмью годами лишения свободы, по статье 280-й — тремя годами лишения свободы. Вместе взятые, эти срока дают в сумме 25 лет заключения, но путем новомодного частичного сложения прокурор запросил мне «милосердные» 14 лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.

Я бесстрастно записывал речь прокурора. И постарался, чтобы ни один мускул не дрогнул на моем лице. И ни один не дрогнул. От маньяков у власти я ничего хорошего не ждал, потому запрошенному сроку не удивился. Зловещий Вербин прислуживал генпрокурору Устинову на процессе Радуева — это исполнительный расстрельный прокурор, и ничего иного, кроме этих непроницаемых 14 лет, он мне не мог сунуть. Ибо 10—15 лет мне обещали оперативники и следователи ФСБ сразу после ареста. 25 лет — это степень ненависти, которую их государство ко мне испытывает, и степень моей опасности для их государства. А 14 лет — это столько, сколько, они считают, выдержит наше общество.

Нас отвели в конвоирку. И почти тотчас загрузили в автобус. По боксам. Ледяным. По пути из облсуда в тюрьму, в темноте ледяного стакана я вполголоса декламировал стихи Кузьмина, самое начало из книги «Форель разбивает лед»:

А Наташа — красавица, как с полотна Брюллова, — умерла в ночь со 2-го на 3 февраля. Так как я с нею не разведен, то получилось, что я стал вдовцом.

Я узнал о ее смерти очень рано утром 4 февраля. Я стоял уже в тулупчике, готовый ехать на суд-допрос, похрапывали сокамерники, когда в 6.30 в «Новостях» НТВ сказали: «Умерла Наталья Медведева, жена Эдуарда Лимонова, „черная звезда, леди русского альтернативного рока“, „странная женщина“.

Отмучилась Наташечка, подумал я.

Сказали: «Умерла во сне». Бородатый сожитель и бородатый брат Наташи, оба Сереги показались на экране. Кинокамера облизала ее кассеты и вещи. Бесполезные теперь для нее. Сожитель сообщил, что Наташа шила ему костюм, и продемонстрировал бесформенные куски дырчатой резины. А может быть кожи, прикинув ее на себя. Выглядел он глупо. Ясно, он был растерян. Мамка его ушла. Костюм выглядел шизофренически. Представить себе, что Наташа могла что-либо долгое время шить, было трудно. Думаю, этот «костюм», с позволения сказать, являлся символическим состоянием ее души и состоянием их союза. Дыры плюс дыры. Ей, чрезвычайно нестабильной и больной, нельзя было соединяться с нестабильным и больным. «Комсомольская правда» тоже сообщила, что якобы она умерла во сне. Сожитель сообщил, что отсутствовал несколько дней, а когда явился домой, Наташа спала. Он потряс ее, оказалось, она мертва. Корреспондентка «Комсомольской правды» задала вопрос: «Что же случилось с Наташей? Слухи уже поползли, говорят, что виной всему наркотики». Сожитель отвечал: «Наташа любила и могла выпить, это — да, хотя запойной никогда не была. А наркотики — нет, исключено. Этим она не интересовалась. Знаю точно, потому что сам когда-то увлекался по молодости, но потом прошло».

«Стояли холода, и шел „Тристан“… В оркестре пело раненое море…»

Сожитель врал во спасение ее и своей репутации в глазах газетно-телевизионной аудитории обывателей. Он стеснялся вынести их совместный наркоалкогольный стиль жизни с Наташей на свет. Наташа, красавица, как с полотна Брюллова, была запойной. Я прожил с ней 13 лет, уже с 1988 года она наблюдалась у врача, пила ежедневно под моим присмотром противоалкогольные таблетки Esperale. Я заставлял ее открывать рот и подымать язык. Под язык она могла спрятать таблетку. «Глотай!..» «Ты — террорист! Ты как террорист!» — кричала она в истерике, возражая против моего гнета. Но под моим игом она оставалась жива. Писала книги, пела, существовала. Срывалась, исчезала на несколько дней, пила и предавалась нимфомании. Я ловил ее, запирал, сажал на безалкогольное пиво и опять кормил белыми мелкими таблетками Esperale. «Открой рот! Глотай!» Когда я находился в горячих точках, ее запои удлинялись и продолжались ровно столько, сколько я там каждый раз находился.

В июле 1995 мы расстались. За последние годы «странная женщина» всего несколько раз звонила мне по телефону. Однажды вдруг необычайно раскрылась, спросила совета. Сожитель употребляет героин, ходит по крыше, она измучилась с ним, что делать? Я сказал, что наркоманы обычно не излечиваются. Что ей следует решить: или тащить этот крест на себе всю жизнь, или бежать из чужого несчастья без оглядки. Еще раз она звонила позднее, чтобы сообщить, что сожитель слез с иглы и стал по-дикому пить. Наши немногие общие знакомые поставляли мне те же сведения.

Где-то в 1997 году она приглянулась Пугачевой и пела с ней в «Олимпийском» на «Новогодних встречах». Я помню, что висели огромные плакаты с упоминанием ее имени. Пугачева продвинула ее карьеру, дала ей денег на клип. Что там случилось дальше, я не знаю. Наташа психологически, по ее архетипу не могла находиться в чьей-либо свите. Она опять стала петь в ночных клубах, на бас-гитаре играл и, говорят, отлично играл, сожитель Сергей. Сергея она отбила от «Коррозии металла» вместе с еще одним музыкантом под артистической фамилией Костыль (Артистическая же фамилия Сергея Львовича — Боров). По сути дела, расколола трефовая леди «Коррозию», чтобы создать свой «Трибунал». Мрачные, трагические, причудливые ее баллады собственного сочинения звучали инородно в мире розовой слюнявой попсы. Жестокая девка-алкоголичка и грубиянка, Наташа была сделана природой из того же материала, что и святые юродивые Мэрилин Монро и Джанис Джоплин. Такие долго не живут. Думаю, что в ночь со 2-го на 3 февраля она осознавала срок, который мне запросил прокурор, — 14 лет, смотрела в черное зеркало, перечитывала жутко обидные, ниже пояса, мои страницы о ней в «Анатомии героя» и «В плену у мертвецов». Смотрела на свое испоганенное временем лицо, плакала и ругалась. Мало плакала и много ругалась. Остановилось сердце потому, что передозняк случился. Она знала, что смерть от героина — самая легкая. Я ей часто об этом говорил. Она устала.

Я не утверждаю, что она умерла из-за меня, за меня. Но страшный срок, запрошенный мне прокурором, перевесил чашу весов. Послужил последней каплей. Чего вдруг иначе она умерла в конце вторых суток после того, как мне запросили приговор? Что, ей было мало других дней? Она меня всегда очень любила и к тому же уважала. Устала и ушла. Правильно сделала. Я был ее зеркалом. Она сделала все, что могла. И больше уже ничего не могла. А зеркало задернул черный флер 14 лет.

Сейчас из нее будут делать культовую фигуру. Женщин такого стиля в России не было уже лет семьдесят. Проклятая леди, черная звезда, пропащая душа.

Возвращаясь четвертого февраля из областного суда, зэка Савенко записал в стакане коряво первые стихотворные строчки, а дописал их уже в хате 156, скорчившись на шконке. Своеобразное прощание, тихая шизофреническая песенка умершей:

ГЛАВА 25

Обычный зэк живет телевизором. С утра, открыв глаза, еще до того, как пойдет умываться, зэк тянет руки к телепрограмме (если таковая есть) и жадно изучает ее. Чтобы прояснить, что будет у него сегодня в меню, что поддержит его целый день на плаву. Старший в хате 125 Игорь болезненно чутко реагировал на мешающие шумы, когда мы смотрели сериал «Бригада». Одновременно он смотрел еще сериал на другом канале, вот не помню какой. Возможно, это был «Бандитский Петербург» или про ментов с Патриарших прудов. Переживал он за героев болезненно. Давал им советы. Укорял за ошибки. Казалось, вся его жизнь сосредоточена на экране, где новомодные бандиты — школьные друзья легко и запросто достигали вершин жизни. Сейчас с не меньшим, чем Игорь, энтузиазмом двадцатидвухлетний Саня плавает, держась за те же сериалы, как за спасательный плот.

Если я начинаю высмеивать перед зэками сериалы, зэки внимают недоверчиво. «Как ты можешь верить в эту глупость! — взываю я. — Это третьесортные актеры кривляются по сценарию хитрого сценариста». Из вежливости зэки редко противоречат, но сериалы продолжают обожествлять. «Во Белый дает!» — восхищенно резюмирует Саня. То, что приключения Белого малоправдоподобны, зэков не смущает. Основная масса заключенных принимает телереальность за жизнь. Правда, когда на экране появляется знакомая им реальность тюрьмы, зэки легко обнаруживают проколы сценаристов. Что, впрочем, нисколько не колеблет их веру в телеправду. В одной из серий «Бригады» есть сцена в Бутырской тюрьме, когда в хату вводят огромного амбала и тот немедленно вышвыривает с приглянувшейся ему шконки пацана. «Так не бывает! — разволновался Игорь. — Когда зэк входит в хату, он должен представиться старшему, и уже тот, выяснив, с кем имеет дело, определяет новому сокамернику место. А так, чтобы начинал пиздиться с порога, такое немыслимо. Какой бы он ни был здоровый, да ему рога обломают немедленно. И невозможно представить, чтобы зэк, да еще рецидивист, так себя вел».

Допуская, что ящик может проколоться в частных случаях, зэки свято верят в него. В фильмы и сериалы. В исторические фильмы верят как в реальную историю, более того, как в единственный вариант истории. Я потратил немало красноречия, аргументируя, что литературный герой д’Артаньян не являлся отцом французского короля Людовика ХIV и Железной Маски одновременно. А именно эта идиотская выдумка служит основной сюжетной линией голливудского фильма «Железная Маска», где слюнявый красавчик Ди Каприо играет и Людовика, и Маску. «Это плод идиотского воображения голливудского киносценариста, пацаны!» — кричал я. Кажется, поверили.

Вместе с любовью к киносказкам у большинства зэков наблюдается и прямо противоположный феномен — ненависть к реальности, отвращение к новостным программам. Плюхнуться с утра в мутные воды художественных фильмов для зэка одновременно и удовольствие, и спасение. И так из одного сериала в другой бессмысленно губятся дни. Я не встретил ни одного зэка, изучающего иностранный язык, либо вообще что-либо изучающего. Полагаю, что, до того как в советских тюрьмах разрешили телевизоры, зэки, безусловно, больше читали и, может быть, учились.

Надо сказать, что, в конце концов, мне все же удавалось влиять на телеменю зэков. Под моим влиянием начинали смотреть более развитые каналы НТВ или ТВС, тогда как доселе предпочитали худшие по качеству ОРТ или РТР. Некоторые даже пристрастились к новостям. Впрочем, возможно, что таким образом эти любезные люди (а зэки-таки «любезные», они легко соглашаются всего лишь для того, чтобы не напрягать тебя) демонстрировали свою доброжелательность ко мне. Однако мне никогда не удавалось поколебать их любовь к праздничным концертам и к советским комедиям. «Иван Васильевич меняет профессию» или «Бриллиантовую руку» иные зэки смотрели раз по двадцать, но и в двадцать первый глядели с отменным энтузиазмом, радуясь своему узнаванию сцен. Когда я пытался доказать, что фильмы эти — апофеоз пошлости и карикатура на русскую жизнь, что по большому счету это антирусские фильмы, меня обычно недослушивали или слушали вполуха. (Но слушали, потому что не слушать считается невежливым. Также невежливо перебивать собеседника.) В этих знакомых фильмах зэковскую аудиторию привлекала именно узнаваемость. Рутинные и обыденные, эти иконы пошлости как бы молчаливо поощряют лень и низменность русской жизни.