— Господи, буди милость твоя ко мне! Я же готов исправить все дела и твою святую волю творить.
Не вставая с колен, он обернулся к Фотию и так же растроганно попросил:
— Сотвори о мне здесь молитву ко господу, да осенит меня сила всевышнего на всякое благое дело!
— Царю небесный, утешителю… — начал нараспев Фотий.
А через полчаса, уверив Александра, что не только в его душе, но и на небесах «великая радость ныне», Фотий уезжал с приказанием царя, чтобы относительно увольнения Голицына Фотий сам придумал план «для свершения намерения в дело».
25. Дела мирские
Князь Голицын, поссорившись у Орловой с Фотием и понимая, что этим самым он отстраняет себя от участия в управлении государством, сам попросил Александра освободить его от всех занимаемых должностей.
Вертя в руках золотой лорнет, Александр со свойственной ему одному ледяной задушевностью ответил:
— И я, любезный князь, уже не раз собирался объясниться с вами чистосердечно. В самом деле, вверенное вам министерство как-то вам не удалось.
— Я это понимаю, государь. Пришла пора… — Голицын стиснул зубы так, что скулы явно обозначились на его гладко выбритых щеках.
Александр помолчал, как бы дожидаясь, не скажет ли Голицын еще чего-нибудь. Потом продолжал:
— Я думаю упразднить ваше сложное министерство, но… принять вашу отставку никогда не соглашусь. Нет, нет. Я вас прошу взять на себя главное управление почтовым департаментом.
Голицын еще крепче стиснул зубы.
— Да, почтовым департаментом, — заторопился вдруг Александр. — Таким образом, дела пойдут по-старому, и я не лишусь вашей близости, вашего совета.
При последних словах он позвонил в колокольчик.
Вошёл камердинер Анисимов с пакетом.
— От графа Алексея Андреевича Аракчеева лично к вашему величеству прибыл по неотложному делу унтер-офицер, — доложил Анисимов.
Царь вскрыл пакет.
«Всеподданнейше доношу вашему императорскому величеству, — писал Аракчеев, — что посланный фельдъегерский офицер Лан привез сего числа от графа Витта 3-го Украинского уланского полка унтер-офицера Шервуда, который объявил мне, что имеет донести вашему величеству касающееся до армии, состоящее будто в каком-то заговоре, которое он не намерен никому более открыть, как лично вашему величеству…»
Александр не стал читать далее. Уронил руки на колени, и тоска, как тошнота, заполнила все его существо.
— Опять, опять это, — вслух проговорил он и вдруг коротко бросил Голицыну: — Вы свободны, Александр Николаевич.
Так и расстались, не взглянув друг другу в глаза.
По уходе Голицына Александр, будто забыв о присутствии камердинера, долго стоял неподвижно у стола.
Потом, опустившись в кресло, устало проговорил:
— Пусть войдет этот Шервуд.
И полузакрыл глаза.
Он не поднял их и когда Шервуд, вытянувшись во фронт, остановился посреди кабинета.
— Запри дверь.
Шервуд исполнил приказание.
— Что ты мне хочешь сказать? Да подойди ближе.