Царь допил последний бокал и откинулся на спинку стула.
Аракчеев поднялся с места и, низко поклонившись сначала царю, потом гостям, заговорил, проглатывая концы слов:
— Покорнейше благодарю батюшку моего, благодетеля и государя, и вас, дорогие гости, что не побрезговали моим деревенским хлебом-солью. Прошу извинить за скромность яств и питий.
Царь встал из-за стола и направился в комнату, где стараниями Аракчеева все до мелочей было сделано похожим на рабочий кабинет Александра в Царском Селе.
Там в течение нескольких часов между усталым, обмякшим царем и его неутомимым временщиком длилась тайная для всех беседа…
На успенье произошло в Грузине страшное событие.
Настасья Минкина осталась недовольна содержанием погребов и приказала отменно наказать дворецкого. Трижды принимались бить старика батогами. Как доходили до ста ударов, он переставал шевелиться. Его отливали водой, дожидались, чтобы застонал, и снова били. Когда, наконец, понесли его, окровавленного, в избу, один из дворовых, тот, что держал передний конец рядна, хмуро сказал другому:
— Придется тебе, дядя Аникий, гроб нынче мастерить.
Аникий взглянул на безжизненно болтающуюся голову дворецкого, по которой ползали мухи, и сердито ответил:
— Не впервой плотничаем по такому случаю.
Но дворецкий Стромилов не умер.
Настасья приказала госпитальному фельдшеру лечить его всячески, потому что на многие дела был Стромилов мастер и другого такого в Грузине было не сыскать.
А попробуй купить у кого из помещиков стоящего человека, так ведь столько заломят!
Стромилов медленно поправлялся.
И как только начал ходить, доплелся, шатаясь, до кухни к своему приятелю, повару Тимофею Лупалову.
Лупалов свежевал барана.
— Работаешь? — тяжело опускаясь на лавку, спросил Стромилов.
— Работаю, — коротко ответил Лупалов и посмотрел в истомленное лицо дворецкого.
— А я вот ослаб. То есть руки ничего, а тело — ни лечь, ни сесть. А ежели на брюхо перевернусь, дышать нечем.
Помолчали.
— Сам ты его прикончил? — кивая на распластанного барана, спросил Стромилов.
— А то кто же? Известно, сам.
— А трудно?
— Чего трудно. Абы нож вострый.
— А другие сказывают — самое трудное дело убойное.
— Это которые дела не знают. Горло режут, а я вот сюда, под ребро, — он дотронулся кончиком блестящего, похожего на кинжал ножа до своего левого бока. — Раз — и крышка.
По безжизненному лицу Стромилова пошли яркие пятна. Глаза неотрывно следили за окровавленными руками Лупалова.
— Рраз — и крышка, — раздельно повторил он слова Лупалова.
Тот, вытерев нож о фартук, бросил его на стол и направился к кадке с водой мыть руки.
Легкий шорох и короткий вскрик раздались за его спиной.