Николай знал, что среди намеченных мятежниками будущих членов Временного правительства имя Ермолова стояло рядом с именами Мордвинова, Сперанского и Раевского.
Наконец, Николаю было известно, что ермоловские войска с большим промедлением приступили к присяге на верность ему, Николаю.
Решение посчитаться с Ермоловым было твердо принято, и Николай только ждал подходящего для этого повода.
Поздно вечером у одного из небольших казачьих домов станицы Грозной остановился забрызганный грязью возок.
— Генерал Ермолов здесь стоит? — крикнул в темноту хриплый голос.
Казак, несущий караул у крыльца, приблизившись к возку, заглянул в лицо седока. Лицо было самое заурядное: подбородок небрит, на усах не то иней, не то седина. Глаза сердито поблескивают из-под нависших бровей. Форма на седоке обычная, как у всех фельдъегерей, приезжающих из Петербурга.
— А вы кто же такие будете, откедова и по какой, надобности пожаловали? — после внимательного осмотра прибывшего спросил караульный казак.
Приезжий выпрыгнул из возка, отряхнулся и с важностью отрекомендовался:
— Фельдъегерь Уклонский из Санкт-Петербурга.
— А-га! — неопределенно произнес казак, не трогаясь с места.
— Требую незамедлительно провести меня к его высокопревосходительству, командующему Особым Кавказским корпусом генералу Ермолову, — скороговоркой выпалил Уклонский.
— А может, каким адъютантом обойтись можно? — спросил казак.
— а ты, братец, ополоумел, что ли! Говорят тебе — веди к самому генералу. Мне приказано от господина военного министра, графа Татищева, передать секретный пакет в собственные генерала Ермолова руки, а ты медлишь… Веди, говорят тебе!
Казак нерешительно потоптался на месте.
— Отдыхает генерал, вот в чем дело, — раздумчиво проговорил он, — ныне только под вечер прибыл сюда с отрядом. На Чечню путь держит… А сейчас у них беседа идет, чайком развлекаются. Впрочем, айда за мною!
В сенцах при свете фонаря Уклонский увидел другого казака, который раздувал сапогом чадивший самовар.
— Хвилимонов, — обратился к нему часовой, — доложи генералу — вот хвельдъегерь столишный прибыл.
— Доложим, — не переставая работать сапогом, как кузнечным мехом, флегматично отозвался Филимонов. — А ты, мил человек, присядь маленько, покуда я его раздую.
— Дело срочное, — строго проговорил Уклонский, однако подошел к самовару и приложил к его горячим медным бокам свои окоченевшие руки.
За дверью, в избе, слышался оживленный говор.
— Генерал так и приказал, — продолжая возиться с самоваром, сообщил казак, — «раздуй его такого-сякого сына, чтоб гудел на страх врагам».
— Да ты что, — подступил к нему Уклонский, — ты что шутки шутишь, когда у меня казенный пакет экстренной содержимости!
Филимонов выпрямился во весь свой огромный рост и сверху вниз смотрел на фельдъегеря:
— Гляди на него — стручок стручком, а от злобы аж сигает. Да ты, мил человек, с той самой столицы, сколько ден скакал?
— Ну, три недели, — буркнул Уклонский.
— А тут трех минут не обождешь, — и Филимонов водрузил на самовар огромную, проржавевшую во многих местах трубу, после чего тот запел сначала по-комариному, а потом загудел низким басом.
Фельдъегерь молча забегал по большим сеням, в которых колебался угарный дымок.
Шум и смех за дверьми неожиданно стихли, и молодой мужской голос отчетливо произнес:
— Итак, я продолжаю:
— Браво, браво, Грибоедов, — послышалось чье-то восторженное восклицание, — браво, Александр Сергеич, позвольте мне от всего сердца прижать вас к груди.