– Почему не сейчас? – спросил отец Ив. – Какая нужда ждать полгода? Смотри, – продолжал он, указывая на зад моего брата, – смотри, он уже сформировался! Нет, дорогой, раз случай ниспослал нам эту радость, надо вкусить её и не будем миндальничать! Между тем мы – Эгль и я, не зная, куда деваться от стыда, не осмеливались противиться планам, которые, как тучи, сгущались над нашими головами. Моя мать уже заключила сына в объятия.
– Прелесть моя, – говорила она, целуя его и теребя ему маленький орган,
– уступи отцу, он хочет тебе добра; если ты ему понравишься, твое счастье обеспечено… Давай, мой маленький долбильщик, забирайся скорее в то местечко, из которого ты появился на свет; наслаждение, которое ты получишь, возможно, смягчит твои страдания от дефлорации, которую тебе готовят,
– Отличная мысль! – заметил Симеон. – Я буду содомировать своего сына, который в это время будет сношать свою мать. Как ты находишь эту сцену, отец Ив?
– Неужели ты думаешь, – отвечал тот, – что я буду спокойно взирать на это? Я займусь дефлорацией твоей дочери.
– Будь я проклят, – недовольно заметил Симеон, – но они оба – мои дети, и я хочу совокупиться с обоими. А тебе, друг мой, я предлагаю насладиться не менее обольстительным и пикантным предметом; я знаю, что, наблюдая непристойное зрелище, самому надо творить очень грязные и непристойные дела. Прочисти задницу Мартине, которая только что раскроила себе череп; она сильно страдает, и твой член усилит её боль, отчего ты испытаешь неземное удовольствие: ты ведь понимаешь, дружище, как сладостно действует на все наши чувства страдание предмета, которым мы наслаждаемся.
– Клянусь спермой, это необыкновенно оригинальная и прекрасная идея! – восхитился отец Ив, уже потрясая своим огромным копьем перед ягодицами бедной пораненной девочки. – Подавай сюда свой зад, стерва!
– Но мне очень больно, отец мой.
– Тем лучше, это как раз то, что надо.
– Отец Ив, – вставил Симеон, – сними повязку, тогда ты сможешь полюбоваться её раной… Все произошло так, как было задумано, несмотря на естественное сопротивление – тем более естественное, если принять во внимание диспропорцию между гигантским фаллосом отца Ива и крохотным изящным задом юной Мартины. Атака началась, Люси помогала своему любовнику, целовала его, возбуждала, пока он возился. Несчастная жертва, страдающая от полученного удара и от противоестественного способа, каким пронзил её монашеский посох, задыхалась от дикого крика, а Симеон, созерцавший эту возбуждающую картину, приступил к делу. Полина уже ввела в себя отвердевший пенис моего брата, юный блудодей уже сношал свою мать, когда Симеон, увидев перед собой зад своего сына, с победным воплем атаковал его. Бесчисленные препятствия мешали этому предприятию, но не таков был Симеон, чтобы отступить. Леонарда держала мальчика, раздвигая пошире его ягодицы, монах увлажнил Свой член, и вот за два мощных толчка, сопровождаемых громогласными ругательствами, головка скрылась в отверстии. Симеон усилил натиск, моя мать безостановочно ласкала своего сына, ребенок плакал. Наслаждение, которое он испытывал спереди, не уменьшало острую боль сзади, но никому не было дела до его ощущений. Наконец новые толчки решили исход схватки: развратный монах достиг дна, и новые богохульства возвестили о его победе. Под рукой у него оказалась Леонарда, он начал облизывать её, продолжая содомировать сына, а чтобы инцест был полным, распутник захотел лобзать мне ягодицы. Меня водрузили на спину кровного наперсника его преподобия, и содомит дал волю своим чувствам. В это время, не спуская глаз с моего отца, Ив осыпал задницу Мартины сильными ударами, а его любовница ублажала монаха искусственным фаллосом.
– Ив, – спросил Симеон, – тебе тоже приятно?
– Да, черт возьми! – откликнулся тот, извлекая, в качестве доказательства, свой измазанный дерьмом член, затем вновь погрузил его в окровавленное отверстие с такой силой, что несчастная Мартина едва не лишилась чувств. – Посмотри, как мне приятно.
– Прекрасно! Тогда поддай жару этой шлюхе. В следующий миг бедняжка, на которую обрушилось столько бед, залила комнату своей кровью.
– Разрази гром мои яйца! – не выдержал злодей. – Прочисти дырку в её голове, раз твой член тверд, и проткни её череп насквозь! И это чудовищное намерение осуществилось: жестокий отец Ив оставил в покое зад раненой девочки, поставил её на колени и… вонзил свой инструмент в рану! Он извергнулся в её голове, пробив тростью череп несчастной с другой стороны.
– Вот это чудесно, – взвыл Симеон, в свою очередь извергаясь в зад моего брата и кусая мне ягодицы, – ах, как это чудесно! Я люблю ужасы… Никогда я так приятно не кончаю, как в те минуты, когда совершаю их, когда их вижу или заставляю совершать других… Но погоди, – продолжал мой отец, – чтобы прийти в чувство, я должен выпороть эту тварь.
– Да ты что? – изумился отец Ив. – Она в таком состоянии, что не выдержит больше.
– Ты, наверное, надо мной смеешься? – укоризненно сказал Симеон. – Пока шлюха не издохнет, она в состоянии выдержать все. С этими словами он схватил её, положил грудью на свою левую руку, одной ногой зажал обе её ноги и подверг настолько сильной флагелляции, что после шестидесяти ударов бедра Мартины оказались залитыми кровью, непрерывно лившейся из истерзанных ягодиц. Но это его не смутило, и он хладнокровно продолжал порку. Иву пришло в голову оказать своему другу такую же услугу, какой тот благодетельствовад несчастную девочку, тем более что его голый зад торчал прямо перед ним. Немедленно выстроилась новая сцена. Симеон потребовал, чтобы Леонарда сосала ему член, пока он флагеллировал Мартину, кроме того, он целовал мой зад., а Люси по-прежнему обрабатывала искусственным органом седалище отцу Иву, который порол своего друга и тискал соски моей матери.
– Давайте не будем пока кончать, – предложил Симеон, – не стоит расходовать сперму понапрасну, лучше будем сношаться. – И обращаясь к Иву, объяснил: – Ты ещё раз совершишь содомию с моим сыном, его будет держать в объятиях его мать, я усажу дочь верхом на грудь мамаши, чтобы она прижалась задницей к её лицу, и снова прочищу девочке влагалище; Леонарда и Мартина будут пороть нас, а Люси предоставит свои ягодицы для поцелуев. Я не буду описывать вам мои страдания, когда теряла девственность; отцовский член имел чудовищные размеры, и он не щадил меня. Но мне была уготована ещё одна пытка: моя мать во время оргазма не ведала сама, что творит; она ухватилась зубами за мои ягодицы, которые, как вы помните, покоились на её лице. Я испустила вопль и резко дернулась на огромном колу своего отца, который едва не пронзил меня насквозь; это движение ускорило экстаз Симеона, он извергнулся, другой монах последовал его примеру, тесная группа распалась, и несколько минут покоя смирили и чувства и мысли наших злодеев.
– Будем пить, – распорядился отец Ив, – только застольные излишества рождают сильную сперму, вы не встретите настоящего либертена, который не был бы пьяницей и гурманом. Принеси нам самого лучшего вина, Люси: нам многое ещё предстоит сделать.
– Подожди, – остановил его Симеон, – пока мы пируем, пусть эти двое детей ласкают нас… И пусть за столом царит полная свобода: мы будем мочиться, пускать газы, испражняться, мы будем изливать сперму – словом, будем удовлетворять все потребности природы.
– Ах, ты дьявольщина! Ах, какая прелесть! – Отец Ив уже с трудом держался на ногах. – Только ради этого и стоит жить; когда празднуются такие оргии, все вокруг должно быть мерзостью, грязью и свинством, как само божество, которое мы прославляем; давайте валяться в дерьме по примеру свиней, давайте боготворить его. Мартину, хотя она плавала в собственной крови, положили на стол, и её окровавленные ягодицы служили подносом для тарелок; когда подали второе блюдо, распутники охлаждали на истерзанной плоти кипящий омлет. После жестокой трапезы, продолжавшейся около часа, зашел разговор о том, чтобы сношать меня в зад: я потеряла девственность только в одном месте, надо было взяться за другое.
– Пусть она ляжет между нами, – предложил отец Ив, – я займусь её влагалищем, а ты будешь её содомировать; Полина пристроит в твоей заднице инструмент твоего сына и будет пороть тебя; то же самое будет делать со мной Люси, Леонарда пусть скачет вокруг нас, мочится и испражняется и мимоходом награждает нашу возлюбленную Мартину то пощечиной, то ударом кулака, и та через некоторое время сдохнет. Участники заняли указанные места. Но Бог свидетель, что если я невыносимо страдала во время первого натиска, то о втором уже и говорить не приходится! Я думала, что член Симеона разорвет меня пополам; мне показалось, будто в мои кишки засунули раскаленный железный стержень, однако, несмотря на мои юные годы, сквозь плотную пелену боли у меня в голове вспыхивали слабые искорки удовольствия – явные признаки того, что в один прекрасный день я познаю неземное блаженство от такого способа совокупления. Операция завершилась последним оргазмом, я почувствовала, как и спереди и сзади меня захлестнули две горячие струи; я, уничтоженная, распласталась посреди моих атлетов, и мне потребовалось минут пятнадцать, чтобы оправиться от потрясения, вызванного этими двумя натисками. Наконец пришло время возвращаться в монастырь, и спектакль закончился. Мартину отправили в больницу, где она скончалась неделю спустя. Мы остались у матери. Через несколько дней оргия повторилась без монахов, и Полина, уже не сдерживая себя, отомстила в наших объятиях за вынужденную сдержанность в присутствии своего любовника. Мы ублажали её по очереди, а иногда сразу оба. Мы с братом принимали перед её взором тысячи поз, одна непристойнее другой, и блудница, руководя нашими удовольствиями, не замедлила преподать нам все уроки, полученные от своего монаха; она без устали внушала нам свои принципы и не гнушалась ничем, что могло как можно скорее развратить детям и ум и душу. Когда одному из нас исполнилось тринадцать, другому – четырнадцать лет, дорогая наша матушка пошла ещё дальше. Безнравственная женщина отвела нас в один дом, где двое развратников насладились всеми троими. Эта операция принесла сто луидоров, Полина дала каждому из нас по десять, строго-настрого наказав хранить все в тайне, и добавила, что если мы будем молчать, она будет привлекать нас к другим приключениям. Мы сдержали слово, и за полгода добрая мамаша продала нас не менее двадцати раз самым разным людям, но однажды Эгль, просто так, по злобе, поведал секрет отцу. Взбешенный Симеон избил нашу мать самым жестоким образом, отчего она занемогла и через восемь дней оказалась на пороге могилы.
– Здесь нельзя больше оставаться, – сказал мне брат, – эта содомитка либо подохнет, либо нам придется и дальше ублажать её, что не принесет нам большой пользы, либо мы сами попадем в больницу, что ещё хуже. Ты достаточно красива, чтобы самой позаботиться о себе, а я, сестрица, нашел человека, который завалит меня золотом, если я поеду с ним в Россию, и я согласился.
– А что будет с несчастной, которая лежит там в своей постели и умирает?
– Если тебя так трогает её судьба, иди и задуши её, чтобы она больше не мучилась.
– Негодяй, – улыбнулась я при мысли об этом, – выходит, ты хочешь, чтобы нас обоих колесовали?
– Запомни, Серафииа, – ответил брат, – только тогда можно приблизиться к пороку, когда остановить тебя может только эшафот.
– Клянусь, что я этого совсем не боюсь.
– Тогда за дело!
– Я согласна. И вообще я не слишком любила эту потаскуху. Забыв обо всем, кроме ярости и желания получить свободу и обогатиться останками несчастной женщины, мы, как два рассвирепевших зверя, вошли в её комнату. Она отдыхала, мы кинулись на мать и задушили её.