– Пойдем в дом, – сказал он, жестом предлагая следовать за ним.
Мы очутились в приятном прохладном помещении, всю обстановку которого составляли леопардовы шкуры на полу и украшенные изумительной резьбой деревянные кушетки с горами подушек. Мы сели; одна из жен Фона тотчас принесла поднос с неизбежной бутылкой виски и стаканами. Держа в руке стакан, наполненный до краев "Белой Лошадью", Джерри осторожно заговорил об одном непростом деле.
– Мой друг, я опасался снова приезжать в Бафут, потому что один человек говорил мне, будто ты сильно сердишься на меня из-за книги, где я рассказывал, как весело мы проводили время в прошлый раз[35].
Фон был явно удивлен и недовольно осведомился:
– Кто же это тебе говорил?
– Один европеец там, в Буэа.
– А, европеец! – Фон пожал плечами, удивляясь, как это мы могли поверить словам какого-то белого. – Ложь это. Я никогда на тебя не сердился.
Он подлил нам виски и продолжал:
– Эта книга, которую ты написал, она мне здорово понравилась. Через нее весь мир узнал мое имя. Всякие люди узнали его, ты молодец. Когда я ездил в Нигерию на встречу королевы, там у всех европейцев была твоя книга, и они просили меня написать в ней мое имя.
Его слова обрадовали нас с Джерри, потому что нам говорили, будто Фон воспринял написанное Даррелом как страшное оскорбление. Не задерживаясь на этой теме, мы спросили Фона, как ему понравилась королева.
– Очень даже понравилась, отличная женщина. – Он рассмеялся.
– Совсем, совсем маленькая, вроде тебя. – Он показал на меня. – Но ей пришлось там выдержать нагрузку. Ва! Очень сильная женщина.
Мы поинтересовались, как ему понравилась Нигерия.
– Не понравилась, – твердо сказал Фон. – Слишком жарко. Я весь обливался потом, а эта королева, ей хоть бы что, идет себе и совсем не потеет, замечательная женщина.
Он с явным удовольствием вспоминал свою поездку в Лагос и рассказал нам, как преподнес королеве резной бивень слона в дар от народа Камеруна.
– Я подарил его от имени всех людей Камеруна. Королева села там на такое кресло, и я тихо так подошел к ней, чтобы вручить бивень. Она взяла его, а тут все европейцы стали говорить, что не годится показывать королеве свой зад, поэтому все только пятились. И я тоже стал пятиться. Ва! А там ступеньки, смекаете? Я боялся упасть, но шел очень тихо и не упал – а как мне страшно было!
Я поймала взгляд Джерри и подала ему знак, озабоченная не только тем, что рисковала остаться без ленча, но и тем, что этот разговор мог затянуться надолго.
Фон взял с нас обещание, что мы придем снова вечером, и обратился ко мне, широко улыбаясь:
– Вечером я покажу тебе, как мы веселимся здесь, в Бафуте.
Стараясь улыбаться так же широко, я поспешила сказать:
– Хорошо, хорошо.
Вернувшись в рестхауз, мы застали стоящих на заднем крыльце людей, один из которых тут же протянул нам калебас, говоря:
– Маса, маса, гляди.
Джерри осторожно вытащил из горлышка калебаса банановые листья, служившие пробкой.
– Ну, и что у тебя там?
– Там бери-ка, сэр.
– Бери-ка? – удивилась я. – Это что же такое?
– Первый раз слышу, – отозвался Даррел.
– Может, лучше спросить, вдруг там сидит какая-нибудь ядовитая тварь?
– Пожалуй, ты права... Это плохой зверь? Он укусит меня?