Я ему советую выйти из-за стойки, где он страдает от недостатка двигательной активности, и ненадолго заменить рыженькую.
Он подчиняется, вопя еще сильнее, но от его возражений эффекта не больше, чем от голубиной какашки на куче дерьма. Официантка возвращается с блокнотом в черной обложке с отвратительной бумагой в клеточку и конвертом такого низкого качества, какое только возможно.
– Вас не затруднит написать письмо под мою диктовку, красавица?
Она выглядит удивленной и восторженной.
– Нисколько...
– Тогда садитесь и пишите.
Я протягиваю ей мою авторучку.
– А что ты хочешь, чтобы она написала? – беспокоится Берюрье.
Я отвешиваю ему под столом удар ногой, от которого он бледнеет.
– Постарайся хоть раз в жизни подержать свою пасть закрытой, – советую я. – Ты себе даже не представляешь, как это помогает отдохнуть!
Он замолкает. Пинюш дрожащими пальцами скручивает сигаретку. Когда он заканчивает, табак преспокойно лежит на его штанах, а ему осталось курить только бумажку.
– Я жду... – напоминает о себе Маргарита, бросая на меня огненный взгляд. Я скребу щеку.
– Ладно, поехали... – И диктую: – Господин главный редактор...
Она высовывает кончик розового языка, навевающий на меня мечты, и старательно выводит аккуратным почерком, повторяя:
– Господин... глав... – Она перебивает себя: – Кто?
– Главный редактор!
– Это его фамилия?
– Нет, должность... Он руководит редакцией газеты...
– Какой?
Я раздумываю.
– Адресуем это во «Франс суар». Маргарита встает.
– Тогда я схожу за бумагой получше. Подождите! Эта девочка начинает мне действовать на нервы!
– Не стоит, эта прекрасно подойдет.
– О, тогда...
Она продолжает более острым почерком, потому что раздражена. Я диктую под внимательными взглядами моих помощников:
– В ночь с 30 на 31 марта сего года я находилась на Центральном рынке...
Официантка пишет, потом снова останавливается.
– Это неправда, меня там не было... Я вообще никогда не хожу на Центральный рынок!
– Об этом не беспокойтесь, малышка! Продолжайте.
– Да, но мне бы хотелось узнать, что это означает! – протестует она.