Пожиратели звезд: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Альмайо вошел в холл – закрытые ставни, растения, зеленая полутьма; увидел традиционного попугая, привязанного к жердочке, внутренний дворик с фонтаном и двумя фламинго, откуда-то издалека доносились звуки транзистора; справа был бар и еще одна дверь – она выходила на другую улицу. Внезапно транзистор смолк, и он услышал, как журчит фонтан во внутреннем дворике. В холле было два-три человека – они словно вдруг обратились в соломенные чучела. Он направился к бару, выпил воды, потом – стакан текилы, а затем схватил бутылку и опрокинул в себя добрую ее половину. Ему казалось, что левой руки у него больше нет, он потрогал ее, но ничего не почувствовал – ни малейшей боли. Над стойкой, куда он поставил бутылку, увидел свой портрет в рамке, а под ним – хозяина гостиницы; тот либо не додумался еще убрать портрет, либо не был уверен, что от оригинала действительно удалось избавиться. Челюсть у хозяина гостиницы отвисла, выпученными глазами он смотрел на Альмайо. Тот открыл было рот, чтобы задать вопрос, но внезапно при мысли о том, что Джек, может быть, уже бросил его и уехал из города в поисках новых ангажементов – к Рафаэлю Гомесу или какому-нибудь другому многообещающему политическому деятелю, – его охватил такой ужас, что пришлось вновь схватиться за бутылку – даже после этого он хриплым голосом едва смог произнести имя того, кого столь долго искал:

– El Seсor.

Хозяин еще шире раскрыл глаза, челюсть у него отвисла еще больше и мелко затряслась, на лице крупными каплями выступил пот; словно парализованный, он оцепенел, не в силах произнести ни слова.

Здоровой рукой Альмайо ухватил его за рубаху с такой силой, что вырвал клок волос, росших на груди.

– Говори, болван, я хочу видеть сеньора Джека. Где он? В какой комнате?

Сквозь туман изумления и страха до хозяина все-таки как-то дошло наконец, что генерал Альмайо, против которого, говорят, восстала армия, lider maximo, только что объявленный по радио «бешеной собакой, пристрелить которую обязан всякий, кому она попадется на пути», стоит перед ним и спрашивает номер комнаты, где живет artista, остановившийся в гостинице со своим ассистентом и каждый вечер дающий представление в разъединственном в городе кабаре. Он наконец обрел дар речи и пролепетал:

– Четвертый этаж, комната одиннадцать.

Альмайо оттолкнул его, и хозяин гостиницы увидел, как он нетвердым шагом направляется через холл к лестнице, оставляя на плитках пола кровавые следы. Хозяин тупо уставился на эти следы, затем схватил бутылку и с жадностью – насколько позволяло полусдавленное горло, все еще ощущавшее на себе руку Альмайо, – отхлебнул текилы.

Альмайо с трудом поднялся по лестнице и на мгновение замер, стараясь остановить пляшущие перед глазами черные эмалевые цифры на двери одиннадцатого номера. От трясшей его лихорадки в сочетании с выпитым спиртным и слепой надеждой верного животного весь мир вертелся вокруг него – цифры двоились и троились в глазах, разлетаясь в разные стороны, а под ними красовались пять дверных ручек. Наконец ему удалось нащупать и как следует ухватить одну из них. Он толкнул дверь и вошел в номер.

Мир по-прежнему вертелся вокруг него, но, собрав все оставшиеся силы, он сумел остановить эту пляску.

Первым, что он увидел, был плохо одетый неряшливого вида человек, сидевший верхом на стуле. У него был желтый цвет лица, и Альмайо, жадно вглядываясь в его черты, заметил, что белки глаз у него такие же желтые, как и кожа, – будто он болен тяжелой формой желтухи, – волосы такие же жирные, как лицо, на которое они свешиваются, а во взгляде сквозит насмешливое презрение – почти что ненависть. Затем увидел нечто весьма странное: человечек держал перед собой огромную коробку кухонных спичек – одна из них догорала в его руке; когда пламя погасло, он быстро поднес спичку к носу и – одной ноздрей – глубоко, с каким-то сосредоточенным восторгом на лице втянул в себя запах серы; потом быстро обнюхал спичку, почти прижав ее к носу, словно стараясь не упустить и малейшего следа дивного запаха. Затем скорбно взглянул на остывшую спичку и выкинул ее. Грусть и ностальгия отразились у него на лице; какой-то момент он пребывал в глубокой задумчивости, словно уйдя в воспоминания и сожаления о прошлом, которое воскресил в его памяти легкий серный запах.

– Скучный город, жалкая гостиница, – по-английски сказал он. – И повсюду – даже в твоей комнате – грязные индейцы. Вот так, нисколько не стесняясь, они запросто вваливаются к тебе, даже не постучав. Но я знаю, что вам, бедный мой старина Джек, это безразлично.

Вам все безразлично. Вы сдались. Сдались, я полагаю, уже много веков назад. Теперь вы и не пытаетесь стать тем, чем были когда-то. Выдохлись. Довольствуетесь тем, что дрыхнете без передышки… Что бы ни происходило – извержения вулканов, землетрясения, какие угодно катастрофы – вы дрыхнете. Вам на все плевать. Из него, любезнейший, ничего теперь не вытянешь, уж поверьте, – хотя вы, конечно же, ни слова по-английски не понимаете. Взгляните на него. Конченый человек. Босяк какой-то. И это при том, что сотни – нет, тысячи, должен вам сказать, ибо все это кажется таким далеким – лет назад он был величайший талант… наивеличайший.

Возле окна стояла кровать; на ней, поверх одеяла, накрыв лицо газетой – от мух, – лежала та самая выдающаяся личность, к которой были обращены эти слова. Две ноги в черных брюках от вечернего костюма, не снятого, должно быть, после вчерашнего представления, да пара стоптанных башмаков – вот и все, что Альмайо смог увидеть. Человек на кровати храпел, и газета на лице ритмично поднималась и падала.

– Слышите, любезнейший? – с ухмылкой спросил первый тип. – Храпит он все еще мощно. Но, поверьте, это – последний отзвук его былого могущества. Второго такого таланта в мировой истории нет… вот и все, что от него осталось.

Говорил он злорадно, с явным удовлетворением, насмешливо поглядывая на своего компаньона. Тот хрюкнул, пошевелил ногами, но лица его по-прежнему не было видно. Альмайо заметил лишь седые волосы по обеим сторонам газеты.

– Впрочем, мне тоже нечем уже похвастаться, – с унынием в голосе продолжил первый тип. – Дела обстоят далеко не блестяще. Были времена, когда мы вели королевскую жизнь, познали истинное величие, успех; толпы народу заискивали перед нами; но теперь от всего этого остались лишь воспоминания…

Он взял из коробки еще одну спичку, чиркнул ею и какое-то время молчал, с явным удовольствием глядя на ее маленькое пламя, затем погасил ее и тотчас сладострастно втянул носом запах серы.

– Да, милейший, от всего этого остались лишь воспоминания… воспоминания да ностальгия. Уж тут ничего не поделаешь, таков закон. Нечто вроде закона Ньютона – он никого не щадит. Все всегда завершается падением. Как бы велики вы ни были, как бы высоко ни взлетали, вас неизбежно ждет падение. Вниз. Этакий – как говаривал данный субъект – всеобщий закат и падение. Его время теперь уже почти истекло, остались какие-то крохи – в самый раз, чтобы зарабатывать на жизнь, выступая в кабаках. Вы представляете, о чем идет речь?

Самая крупная величина в звездной истории всего этого цирка! Но вы, милейший, пьяны куда больше моего, к тому же вы всего лишь грязная индейская свинья, и вам глубоко наплевать на все это – вы даже не знакомы с языком Шекспира.

– Я говорю по-английски, – сказал Альмайо.

Субъект на стуле приподнял брови – он был несколько удивлен.

– В самом деле? И что же вам тут понадобилось, в честь чего вы вломились в нашу частную жизнь, грубо поправ это священное право любого английского джентльмена?

– Я – Хосе Альмайо, – сказал индеец.

Временами он видел пять или шесть человечков – они хороводом кружились вокруг него; ноги у него подламывались, он горел в лихорадке и надежде – его жгла та последняя всепожирающая надежда, что сильнее любой иной: было ведь в этом типе на стуле что-то странное, мерзкое, сбивающее с толку – а это обнадеживало, позволяло еще надеяться, за что-то цепляться.

– Хосе Альмайо, – повторил он. – Вы же знаете.

Человек на стуле, не сводя с него глаз, чиркнул очередной спичкой, и десятки огоньков заплясали вокруг Альмайо.

– Понятия не имею, – сказал человек. – Впервые слышу.

Альмайо сжал кулаки.

– Не правда, – зарычал он. – Я сделал все, что нужно. Я – Альмайо, Хосе Альмайо.