Ночами она засиживалась допоздна с карандашом в руках, пытаясь обобщить научные труды, которые казались ей самыми главными, выразить их содержание в нескольких предельно ясных фразах на испанском языке, хотя Хосе очень быстро выучил английский; скорость, с которой он умел извлечь из ее присутствия пользу для себя, была поистине ошеломляющей.
В конце концов она успокоилась, продолжая, впрочем, в одиночку работать, составляя квинтэссенцию самых известных трудов, а потом обнаружила дайджест – всего один том в триста страниц, содержащий резюме всех созданных человечеством учений; в частности, с его помощью она ознакомилась с марксизмом – с завидной четкостью его суть была изложена в две строчки.
Стены их квартиры над ночным кабаре были теперь от пола до потолка заставлены философскими трудами и книгами по искусству, а Хосе сам, безо всякой подсказки, дабы порадовать своих американских друзей, положил на письменный стол – на самое видное место – роскошное издание, включающее Декларацию независимости США, Конституцию США и биографию Линкольна в изложении Беркли. Когда к нему заходили молодые офицеры или студенты, он заменял книгу «Жизнью Ленина» или фотографией Кастро. Да, следует признать, что в определенной мере он был оппортунистом, но скорее всего – из-за своего невежества, мешавшего решиться на что-то определенное, из множества учений выбрать одно. Он никогда не делал никаких политических заявлений, но тех, кто приходил поговорить с ним, слушал всегда внимательно, а потом одобрительно кивал. О нем говорили, что это человек, который не любит пустозвонства и что под его немногословностью кроется страстное стремление к глубоким преобразованиям и горячая любовь к родине. Каждое из трех соперничающих оппозиционных движений имело на него виды, а его «летучие бригады», которые он как раз тогда преобразовывал в народную милицию, были единственной должным образом организованной силой, на которую не смело покушаться правительство. Армия могла бы разогнать их без особого труда, но высшие офицерские чины не были уверены в преданности младших, а что до унтер-офицеров, так для них Хосе был просто воплощением вождя – выходца из народных масс, в котором так нуждалась страна.
В отношениях с Хосе требовалось быть чрезвычайно тактичной, чтобы невзначай не оскорбить и не рассердить его слишком явным проявлением своего превосходства в интеллектуальном или культурном отношении. Для его испанского самолюбия подобное, конечно же, было со стороны женщины недопустимо. Она знала, что в нем есть и индейская кровь, но в этом плане он был абсолютным испанцем – настоящий hidalgo.
"Местные мужчины совершенно непохожи на наших, – писала она одной из подруг. – Они любят, чтобы женщины уступали им во всех отношениях, были послушны, и хоть я и не намерена изменять своим принципам в этой области ни на йоту, тем не менее стараюсь быть крайне осторожной и не предпринимаю попыток решить эту проблему в лоб, надеясь достичь результата, завоевывая его уважение постепенно. Я многое собираюсь изменить в характере Хосе, его привычках – вплоть до манеры одеваться: бедняга до сих пор носит темно-синие костюмы в сочетании с рубашками цвета морской волны и при этом надевает белый галстук и белую панаму – как в «Неподкупных», но я совсем не хочу рассердить его, изображая из себя заботливую матушку. Тут необходимо взаимное внимание и постепенная адаптация друг к другу. Здесь совсем иной менталитет. Так, к примеру, он осыпает меня драгоценностями, но ему и в голову не приходит подарить мне цветы. Иногда, кажется, я все готова отдать ради того, чтобы получить хоть самый маленький букетик полевых цветов. Ребячество, конечно.
Впрочем, я слишком вымотана, и подчас мне кажется, что я натыкаюсь на самую настоящую стену. Глупее некуда: ведь Хосе буквально обожает меня".
Так вот, она очень старалась не преподносить ему никаких слишком явных уроков – лишь вскользь то тут, то там что-то разъясняла, «сеяла доброе семя», как любил некогда говорить пастор в Де-Мойне. Но нередко у нее складывалось такое впечатление, будто его это лишь забавляет, и стоило ему посмотреть на нее определенным образом – очень пристально, как она непременно чувствовала себя совершенно сбитой с толку под взглядом этих зеленых глаз.
Была в нем некая уверенность, абсолютная вера в самого себя, он словно бы знал все, что только можно знать об этой жизни и об этом мире, словно никогда даже мельком его не посещали никакие сомнения. Разумеется, это великая вещь: для народного вождя уверенность в себе – главное; ко все же это было так трогательно, ибо в значительной степени его непоколебимая уверенность была плодом невежества. Он очень верил в Бога, хотя и научился скрывать это. Однажды, когда они ехали в его «мерседесе» на вечер, который давал один из генералов, она попыталась объяснить ему кое-какие вещи относительно дзен-буддизма: уход от действительности, созерцание. Тогда на улицах столицы все чаще стали появляться бородатые американские парни с болтавшимися по плечам волосами, похожие на сбежавших из сумасшедшего дома «Христосиков», и Хосе удивляло, что посольство Соединенных Штатов позволяет им приезжать сюда – ведь они создают превратное впечатление о своей стране.
Она пустилась в долгие объяснения: этих молодых людей называют «битниками», они пытаются уйти от материализма современного мира, жить вне общества, занятого исключительно производством и потреблением.
В кои-то веки Хосе, похоже, слушал ее внимательно, а потом глухим, негромким, как всегда, голосом произнес:
– Да, философия… Я, конечно, знаю, что это. Священники в свое время все уши мне этим прожужжали. На земле царит зло, деньги – зло, блуд – зло, все, что хорошо, – зло.
Ну и что из этого? Значит, если человек хочет быть счастливым, ему самому нужно быть злым. Иначе он ничего не получит. Нужно завести необходимые связи и доказать, что на тебя можно рассчитывать, что ты знаешь, кто здесь – Хозяин. О’кей?
Это ужасно опечалило ее. До сих пор она не понимала, что он до такой степени пессимист, что нищенское детство я социальная несправедливость оставили такой след в его душе. Разумеется, ему в этой жизни досталось – вот он и стал желчным. Она, конечно же, принялась горячо отстаивать этот крайне важный для нее момент, объяснять, что мир полон красоты и добра, стала приводить какие-то примеры: живопись, музыка, любовь; но поскольку с некоторых пор она слишком много пила – сама толком не зная почему, – мысли ее смешались.
Она спять попыталась что-то говорить о музеях и симфонических оркестрах, упомянула импрессионистов, но в голове все как-то путалось; иногда она начинала чувствовать себя совсем растерянной, потерянной, брошенной…
– Да, брошенной; я хорошо помню, доктор Хорват, что именно так и подумала: «брошенной», другого слова и не подберешь. Помню, тогда я вдруг разрыдалась. Внезапно почувствовала, что вообще не понимаю, что со мной происходит. И в то же время чувствовала себя виноватой. Мы так мало сделали для этой страны, а я сидела в «мерседесе», плакала и думала обо всей Южной Америке, об Индии, Африке, о Вьетнаме – обо всем, что хотела бы для них сделать. Эти столетия колонизации – такая несправедливость. Я была в таком состоянии, что Хосе приказал остановить машину, отвел меня в бар и заставил выпить, чтобы привести в чувство. Он не хотел, чтобы генерал увидел меня в подобном состоянии. Затем мы пошли на прием, и я держалась прекрасно – ну разве что говорила многовато; я всегда много болтаю, когда нервы у меня на пределе, – нечто вроде лихорадки. Потом мы вернулись домой, к он был со мной очень предупредителен. Напрасно я чувствовала себя такой уж потерянной, ведь была хотя бы одна вещь, которую я знала наверняка: он любит меня. Он действительно меня любил…
Она нередко сожалела о том, что у нее в этой стране не было близкой подруги, которой можно было бы полностью довериться, рассказать о необычайно счастливых мгновениях, переживаемых ею тогда; подчас, после внезапной, как всегда, и бесконечно долгой физической близости она чувствовала себя так, словно обрела наконец полностью свое "я", и – что самое удивительное – у нее было такое впечатление, будто в его объятиях она занята каким-то созидательным трудом. «Я обнаружила, что любовь может служить средством полного самовыражения, подлинной реализации, что она способна подарить чудесное ощущение себя как личности и чувство полной безопасности», – писала она подруге. О том, что Хосе тянет к ней лишь физически, не могло быть и речи, хотя иногда у нее складывалось именно такое впечатление; но это, наверное, из-за комплекса опасности внутри нее самой. Конечно, опыт у нее был невелик, но чисто женская интуиция подсказывала ей, что лишь тот мужчина, что любит по-настоящему, глубоко и искренне, может дать женщине такое наслаждение. Подобные вещи нужно держать в себе. В письме же она написала: «Он ведет себя очень трогательно, страстно любит меня и постоянно доказывает мне это самым дивным образом».
Политическое будущее Хосе стало постепенно вырисовываться. В зале «Эль Сеньора», закрывшегося на «ремонт и модернизацию», в лихорадочной атмосфере проходили нескончаемые собрания. Во всех мятежных группировках, готовившихся к свержению власти, у Хосе были друзья. Сам он был занят созданием собственного образа – человека респектабельного; как раз тогда он расстался с Пепе и Арзаро, трупы которых, между прочим, немного погодя выловили из озера в горах. Выступать на политических собраниях он по-прежнему избегал, но неизменно стоял на эстраде – молча, неподвижно, словно каменное изваяние, – это производило впечатление некоей могучей силы. Она сидела в зале – ей никогда не надоедало смотреть на него. Был в нем какой-то необычайный магнетизм – его источали прекрасные серо-зеленые глаза, твердые губы, энергичный подбородок, черты лица, на которых лежала печать некоторой, пожалуй, даже жестокости; она ощущала чуть ли не физический трепет: ее бедра, груди, плечи требовали его рук; это был новорожденный вождь; иногда, сидя вот так в зале и с нежностью разглядывая Хосе, она замечала вдруг поразительное сходство его лица с лицом Авраама Линкольна. Глаза, конечно, у них были разные, черты лица у Хосе – определенно испанские – индейцем был его дед, и как раз этим он очень гордился, – бороды у него тоже не было, но, бесспорно, было нечто – она сама толком не знала, что именно, – что наводило на мысль о молодом Линкольне; может быть, это было всего лишь предчувствие того, что ему предстояло сделать для родины.
Теперь правительство всеми способами пыталось дискредитировать Хосе. Пустили слух о том, будто «Эль Сеньор» – штаб-квартира всякого рода бандитов, вместилище пороков, что основной источник средств существования оппозиции – торговля наркотиками. Все это явно было абсолютной ложью, но ей уже случалось заметить, что бармен действительно снабжает девочками некоторых политических деятелей и офицеров, им же преспокойно продает и наркотики. Она попыталась обсудить это с Хосе – конечно, ни в чем его не обвиняя, не раздувая из мухи слона, но он лишь пожал плечами:
– Как там, в Америке, говорят? «Политика – штука грязная», да? Надо так надо.
Она, естественно, не могла с этим согласиться, но сама переживала тогда психологически и морально трудный период, потому что отдавала себе отчет в том, что слишком много пьет и никак не может остановиться. Не то чтобы ей силы воли не хватало – просто она тратила слишком много энергии, чтобы помочь Хосе в этот решающий момент, к тому же была так разочарована многими вещами – хотя и не знала толком, какими именно, – что просто необходимо было иногда расслабиться: сражаться на нескольких фронтах сразу она не могла; все чаще случалось так, что день ее начинался с бокала мартини. И опять же, не следует забывать о том, какие драматические это были времена для них обоих; ясно, что все это не могло не сказаться на нервах. Впрочем, и нельзя было расценивать все это с позиции гражданки США: торговля наркотиками процветала в этой стране издревле, была одной из главных статей местной экономики. Все это объяснил ей друг Хосе, один из высших полицейских чинов, изо всех сил старавшийся доказать свою преданность оппозиции; он еще добавил, что очередное падение уровня жизни и экономический застой сыграют на руку лишь коммунистам, а коммунизм – наркотик похуже героина. Потом он сказал:
– Наш народ очень беден. Великие державы никогда не помогали нам, мы всегда подвергались жестокой эксплуатации. Нельзя в ожидании социального обновления лишать население страны того, что дает ему силы и способность работать. Крестьяне в долинах веками жуют листья масталы – на местном диалекте их называют «пожирателями звезд». Это позволяет им чувствовать себя очень счастливыми и всем довольными, компенсирует недостаточное питание; нельзя отнимать у них это, ничего не давая взамен.
Она вынуждена была признать, что в подобных рассуждениях есть определенная доля истины, хотя с точки зрения морали вопрос остается весьма спорным. Но пришла к выводу о том, что следует допустить возможность существования здесь некоей совершенно иной – весьма, пожалуй, специфической – морали и что отнюдь не всегда и не все можно четко разделить на Добро и Зло. Тем не менее адаптироваться здесь, отказаться от моральных предрассудков оказалось крайне трудно – в результате чувство вины, преследовавшее ее, несомненно, с детских лет, становилось все острее, вынуждая пить все больше и больше. И по-прежнему не было никого, кому она могла бы довериться. Консул Соединенных Штатов был заинтересован лишь в получении от нее информации о том, что происходит в стране, а большая часть подруг не способна была ее понять. Их интересовали лишь платья, которые она заказывала в Париже, да парикмахер – больше с ними и разговаривать было не о чем. Она очень страдала от некоторой жесткости, вдруг обнаружившейся в Хосе, от той презрительности, с которой он подчас относился к своему народу – словно сердился на него за его нищету, а еще больше – за то, что сам из него вышел. Он был очень закомплексован. Нужно было набраться терпения. Она знала, что, как только Хосе займет достойное положение, она сможет оказывать на него благотворное воздействие. Они вместе очистят страну от зла, направят ее на путь строительства демократии и прогресса. Как бы там ни было, но ведь он обожал ее. По-прежнему буквально осыпал роскошными вещами – дарил драгоценности, машины, туалеты. Живи они в Америке, она никогда не допустила бы этого, но следует еще раз подчеркнуть: здесь принято жить совершенно иначе; кроме того, она была не столько его любовницей, сколько товарищем по политической борьбе – как Эвита Перон или миссис Рузвельт. Ее, между прочим, всюду охотно принимали, все относились к ней с подчеркнутым уважением; глупо было с ее стороны постоянно чувствовать себя виноватой, да еще и пить от этого. Надежды в один прекрасный день стать первой дамой государства она не теряла, хотя он ни разу и не заводил речи о женитьбе; но когда он пристально, с каким-то невысказанным вопросом в глазах, смотрел на нее, она прекрасно понимала, что его мучают эти глупые расовые предрассудки вперемешку с комплексом неполноценности, привитые испанцами его несчастному народу. Ведь она знала, что его родители – индейцы, и, между прочим, очень этим гордилась.
Враги у Хосе были очень страшные; его заведение много раз обстреливали, и его жизнь постоянно была в опасности. Она умоляла его быть поосторожнее, а он лишь с презрением пожимал плечами.
– Они могут стрелять в меня сколько угодно, – спокойно говорил он. – Ну пошумят немного – подумаешь. Со мной ничего не случится. У меня лучшая из всех возможных protecciґon – самая лучшая!
Он подмигивал ей, пожевывая сигару, и она смеялась.
Он верил в свою счастливую звезду.
Своей любви и нежности он никогда не проявлял открыто. В этом отношении он был страшно стыдлив, поэтому чувств своих никогда не выражал явно. Умел сдерживать все свои порывы, что очень характерно для здешних мужчин с твердым характером и сугубо испанскими понятиями о мужественности. Эта его манера прятать все в себе, по-своему целомудренная замкнутость были даже как-то трогательны. Ей очень хотелось помочь ему как-то открыться, немножко забыться, расслабиться. Ведь этот постоянный контроль над эмоциями – настоящее подавление своего "я"; такая замкнутость в себе характерна для людей, которых жизнь частенько ранила. Было очевидно, что немного психотерапии совсем не повредило бы ему – как раз наоборот; но здесь об этом и речи быть не могло. Она знала, что он счастлив с ней, привязан к ней интеллектуально и особенно духовно куда больше, чем физически; интуиция не обманывала ее в этом отношении: в определенной степени подтверждением тому служит тот факт, что у него были и другие любовницы. Конечно, она была немножко оскорблена, когда узнала об этом, – вполне понятная и чисто женская реакция, – но, в сущности, он таким образом доказывал ей, что сила, влекущая их друг к другу, носит не только сексуальный характер, что связывает их нечто куда более прочное и важное по сравнению с тем, что может дать любовь физическая. Тот факт, что у него были и другие женщины, более того – всякий раз новые, в то время как он постоянно оставался с ней, в сущности, доказывал, что в отношении главного он по-настоящему предан лишь ей, что относит он ее к совсем иной категории женщин – куда более высокого уровня.
Он дорожил ею, это было заметно по многим признакам; сердился, например, когда она напивалась, и однажды даже дал ей пощечину, когда она устроила смехотворную сцену из-за того, что весь вечер просидела одна – в обнимку с бутылкой виски. Она тогда вышла из комнаты, чтобы посмотреть, не вернулся ли он, и обнаружила, что он действительно вернулся – с какой-то девицей. Понятно, что в таком состоянии – бессонница, транквилизаторы, выпивка – она не смогла сдержаться, принялась выть и рыдать; он подошел и отвесил ей пару пощечин – так всегда поступают с теми, кто перепил, чтобы привести их в чувство. Она понимала, что следует опомниться, взять себя в руки, если хочет и дальше быть ему полезной. Но она была совершенно выбита из колеи, и это следовало принять во внимание; она несколько переоценила свои силы – даже сотворила нечто, весьма похожее на попытку самоубийства, хотя на самом деле просто выпила слишком много таблеток, пытаясь заснуть; смешно – не с чего ей было убивать себя: она наконец нашла свое место в жизни, стала подругой человека, которому предстояло вскоре стать во главе своей страны, – и тогда он больше, чем когда-либо, начнет в ней нуждаться… В первую очередь она рассчитывала построить концертный зал, музей и, естественно, оборудовать вполне современную телефонную сеть – сначала в столице, потом – по всей стране, чтобы можно было напрямую звонить в Соединенные Штаты; она все готова была отдать за возможность снять трубку и поговорить с бабушкой в Айове, рассказать ей обо всех чудесных вещах, которые вскоре сможет сделать здесь. Ее немножко огорчало то, что Хосе теперь открыто, чуть ли не демонстративно появлялся на людях с другими женщинами, но здесь это – вполне допустимая вещь, здесь до сих пор делят женщин на сестер, матерей и невест, которых следует уважать, в то время как остальные в расчет не идут – с ними можно делать все что угодно; приходилось все время напоминать себе о том, что ты отнюдь не в Штатах, что Хосе – не американский муж и что здесь так принято: иметь любовниц, это – неотъемлемая часть их морали, к тому же себя она к этой категории не относила. Нужно было запастись терпением, пойти на некоторые уступки и унижения в ожидании возможности самореализоваться полностью, отдать все лучшее, что в тебе есть, и доказать, что Соединенные Штаты – вовсе не такая уж материалистически настроенная и жаждущая наживы страна, как расписывают враги: она делает также много добра; работать предстояло не только на благо здешнего народа, ставшего для него родным, но, в определенной степени, и на благо своей страны. Больше всего – помимо музея, концертного зала, фильмотеки – ей хотелось построить Центр культуры; может быть, его назовут потом ее именем – так ведь иногда делают, – и тогда студенты поймут, что далеко не все янки – «экономические конкистадоры», как называют они тех, кто стремится к завоеванию рынка. Ни в коем случае нельзя было отчаиваться. Ведь здесь имеешь дело с тем явлением, которое президент Кеннеди назвал «новой границей», – здесь нужна ясность ума и храбрость первых пионеров, а значит, нужно проявить стойкость, не дать себе развалиться на части. Ужаснее всего была полная невозможность уже сейчас что-то делать, необходимость ждать, нервное напряжение, не находившая выхода энергия; но она хранила верность Хосе, хотя характер их отношений как раз тогда в определенном плане изменился – но такое ведь нередко случается: чрезмерное уважение к женщине, восхищение ею почти всегда приводят к отказу от физической близости. Такого мнения придерживаются все психоаналитики. За ней многие ухаживали, но такого рода слабостей она позволить себе не могла.
Некоторое время ей пришлось провести в клинике, чтобы пройти курс лечения.
Глава XIII