Степняки не выдержали. Так же молча, как и смотрели, побежали — быстро и дружно, побросав оружие — чтобы уж никаких сомнений не было в их намерении с приезжим не связываться, убраться мирно. Только пыль осела.
Потом, в своих улусах, рассказывая об этом происшествии, они очень сильно преувеличили размеры и коня, и всадника. Оно и понятно: рассказать так, как было на самом деле, было бы намного труднее. И нелепее. Просто невозможно было бы такое рассказать.
Илья отпустил дуб, спешился и постучал в ворота. Не дождавшись ответа, просунул руку в пролом, нащупал мощный тесаный засов, отодвинул, аккуратно завел Сивку в город.
Улицы были пусты — жители в ожидании казавшегося неминуемым взятия ворогом ворот заперлись в домах, заложили засовы, спустили собак и молились, чтобы на их теремах не остановились жадные взгляды захватчиков. Только прямо перед Ильей, застыв, стояла женщина, плотно прижимая к себе мальчонку лет десяти. Она не только оцепенела, но, кажется, лишилась от ужаса рассудка, потому что не то что на вопросы не отвечала, но, похоже, вообще не понимала, что перед ней не половцы.
Говорил мальчишка. Он сбежал из дома, чтобы посмотреть, как половцы сломают ворота. За себя он не боялся: знал, как уйти крышами, переулками и оврагами, ни один вражина не угонится. А мамка перепугалась и побежала за ним. Вот — догнала. А почему ты здесь, а половцев нету? Ты их прогнал?
«Прогнал», — кивнул Илья. Ужас, ледяной, непереносимый, пережитый этой женщиной, как будто настиг его и мешал дышать. Впору было не ее, а его самого уговаривать, что все уже закончилось, и закончилось хорошо.
— А чем ты их — мечом?
— Дубом. Дуб выдернул, стал им махать — они и испугались.
Глаза мальчишки стали совсем круглыми, он рванулся было к разлому посмотреть, но материнские руки держали крепче железных обручей. Зато женщина ожила: «Ах ты, пащенок! Мало тебе, не набегался, бесово семя? Вот дома-то задам!»
До нее дошло, что с сыном обошлось, а, значит, всё — дом, жизнь, проступки и наказания — вернулось, существовало снова, и можно было жить и ругать ослушника. Она и ругала — крепко, взахлеб, не выпуская из намертво сцепленных рук, а по лицу текли слезы, она их не замечала.
У ближних домов заскрипели ворота, осторожно выглянули соседи. Постепенно, робко стали подходить люди. Илья узнал, что напали половцы не просто так: донес ли кто или выследили, но пришли они, когда князь с большей дружиной был в отъезде. Малая дружина надежды отстоять город не имела, а поскольку половцы из-за стен грозили собор спалить, то его-то и решили защищать всеми силами.
Илья спросил короткую дорогу к собору. В запутанных черниговских переулочках разобраться было не просто. Тут же вызвались провожатые, и по мере того, как радостная новость о снятии осады разносилась по городу, их становилось все больше. На соборную площадь вывалились шумной толпой, в центре которой шел оглушенный и смутившийся Илья, ведя в поводу Сивку. Там и встретился с оторопевшими воями малой дружины. Нехороших мыслей, которые, что греха таить, крутились у него в голове, устыдился тут же: малая дружина и в самом деле была малой, ворот бы не удержала.
— Ворота бы надо починить, — брякнул он от растерянности и устыдился еще больше: прозвучало насмешкой.
Дружинники, которым толпа сопровождавших уже поведала, что длинноносый тощий парень в одиночку разогнал половцев, поверить не поверили, но усмотрели для себя в этом укор, которого не заслуживали. Глядели на него без приязни. А тут он еще вылез с этими воротами.
— И что ты их, кипчаков-то, вот так — взял и разогнал? — спросили его насмешливо. — Удом, поди?
— Дубом, — стыдливо сознался Илья.
Дружинники захохотали. Обмениваясь шуточками, вместе с толпой пошли к воротам, ожидая увидеть там пришедший на помощь отряд. Увидев столетний дуб, валявшийся за воротами, притихли. — Что — правда, что ли? — неуверенно спросил кто-то.
Поверить было трудно, но вот он, дуб, поперек дороги. Илья снова обхватил широченный ствол и отнес на обочину — чтоб проходу-проезду не мешал.
Дружинники отмякли малость: парень был богатырем, да не просто так, а волшебной силы; хотя, на него глядя, поверить в это было трудно, но мало ли. Это их оправдывало в глазах земляков и в собственных, и на Илью уже посматривали добрее. В дружинную избу, хотя и сдержанно, пригласили — отдохнуть-переночевать. Илья благодарно и радостно согласился. Неловкость в отношениях с этими парнями его огорчала.
Бабы в Чернигове обидами и сомнениями не мучились. Они кормили. Пока Илья ехал по улице, в терема и избы зазывали, к воротам выносили пышные пироги, и в дружинную избу несли и несли угощение. И Илью, и Сивку кормили так, что под конец хозяин из-за стола встать не мог, а конь, мелко дыша раздутыми боками, на пшеницу смотрел с ненавистью. И припасов в дорогу на Сивку, беднягу, подготовили нагрузить столько, что он, верно, предпочел бы еще один дуб. Тем более, что с дубом не все было ясно, конь его как бы и не почувствовал, а припасы весили именно столько, сколько и должны весить припасы, даваемые щедро и от души.
Наутро примчался извещенный о беде с городом князь с большей дружиной. В странной истории, рассказанной ему, не усомнился, заметив только, что Бог Чернигов никогда не оставит, пока княжит в нем владимиров род от отца к сыну; Илью обласкал всячески и золота предлагал. От золота Илья отказался: для богатыря защита русских городов от ворога — обязанность. Но на дружинный пир в его честь и в честь спасения города пошел — как не пойти-то?
Там-то, на пиру, Илья и услышал впервые о Соловье.
Длинна и трудна дорога от Суздаля до Киева, в обход земель непокорных власти киевских князей вятичей. И горы, и болота, и разбойнички, случается, в чащобах балуют. Но весь этот длинный путь по трудности не сравнится с одним коротким своим участком — от Киева до Чернигова. Топи, чащобы непролазные в обход коварной, подтапливающей весь путь Десны. Нет, пожалуй, на свете речки причудливей, лукавее, извилистей и хитроумнее, чем Десна. Одними притоками своими, которых больше пятидесяти, запутает любого. И заморочит самого мудрого, и поведет, и поведет — в другую сторону. А ведь есть еще заводи, старицы, ложные русла, озера и озерцы, которых на Десне великое множество. Вот и обходили речку — по мрачному болотистому, темному лесу, прямой родне знаменитым брянским. Тяжела дорога, а другой нет. Только там настелены гати, вырублены самые густые заросли — конный пройдет, телега проедет.
И вот на этой-то дороге засел Соловей-разбойник со своей шайкой. Свистом гнетет, товары грабит, людей губит без жалости, никому проходу нет — ни пешему, ни конному. Уже несколько лет у Киева с таким близким вроде бы Черниговом, да и со всей, считай, землей Русской нет сообщения. В обход ездят, бывает, особенно гонцы княжеские, но уж очень долог такой обход.
Илья слушал внимательно. Потом спросил дорогу — ту, главную, что с Соловьем. «Поедешь?» — спросили его недоверчиво. И тихий Илья вдруг усмехнулся. «А вот и познакомимся, чего ж мимо-то ходить?» — откликнулся.
Уезжал Илья из Чернигова рано утром, только зорька занялась. Сокрушался, что города, людей его за суетой и заполошностью толком не разглядел и с дружинниками местными, которых не желая того обидел, как следует, от сердца, не примирился. Сонные стражники открыли ему починенные уже ворота, махнули вслед. Благодарны были черниговские воины богатырю за спасение, благодарны, конечно, но вот так получилось — заносчивым и склонным к похвальбе показался он им. Не глянулся.
Глава 3
Лес был нехорош настолько, что сначала Илья тяжелую тишину — ни птица не крикнет, ни ежик под листвой не прошуршит — на него, лес, и сваливал. Такой, мол… нежилой. А когда обрушилось, раздумывать уже было некогда. Как будто удар в голове, и обруч ее охватил. И давит, и давит, и полетели вокруг какие-то черные листья, каких в лесу и быть не может. Летели и исчезали. Звон в голове нарастал, перед глазами рябило. Все вокруг стало плоским: ближние деревья как из бересты вырезанные, а за ними — ничего, пустота, куда ни посмотри. Чужая злая воля лезла в голову и там ворочалась, все силы уходили на то, чтобы ей, там, в себе, противостоять, не поддаться. Илья успел еще удивиться тому, что с коня не слетел — наоборот, сидел уверенно, руки его и колени направляли бег лошади так жестко, как Илья с Сивкой никогда не обходился. Илья пытался смягчить — не получалось. И неслись они, надо понимать, прямо туда, откуда все это и шло.
Буквально налетели на три сросшихся у основания гигантских дуба; но даже не это заставило понять, что всё, приехали, а вонь. Воняло нестерпимо; даже через безумное давление и звон в голове Илья эту вонь чувствовал.
С усилием поднял голову, тяжесть усилилась, как будто что-то пыталось ему эту голову вовсе раздавить. Между кронами трех дубов висело нечто, похожее на гигантское воронье гнездо; крепилось к стволам тремя мощными цепями.