- Довольно.
- А Софрон как же? - спросила загадочно Степанида.
- Что Софрон? - спросил Филька.
- Он тоже разбойник?
- Только не такой. Он - свой, наш.
- А куда же добро он свое девает?
- Куда?! Экая ты, право, острая... Чего тебе?
- Пускай скажет он тебе, куда зарывает...
- Как же, скажет!
- Коли умрет или убьют, или улетит, все одно - пропадет... Уж лучше бы нам досталось.
- Человек улететь никуда не может. Врут вс?... Сказка!
- Ну убьют или сам умрет - тогда пропадет клад? А если Софрон наш он должен сказать нам это.
- Ладно, там увидим! - зевнул он, - спать пора.
- Нельзя... Нестеров просил прийти...
Филька нахмурился.
- Опять?
- Ночью стирать буду... Надо приготовить...
- Не уходи, - просительно проговорил он, взяв Степаниду за руку.
- Нельзя. Выгонит.
И ушла. Филька остался на месте, - не дерзнул задерживать Степаниду. "Ах, бедность! бедность!" - подумал тоскливо он.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
О ватаге шли большие разговоры по деревням, много говорилось и на посаде; которые хотели видеть ватагу победительницей в борьбе с правительством, рассказывали о ее подвигах дивные сказки. А в тех сказках - новые, приятные для слуха и кружившие голову слова: послушаешь - будто нанюхаешься прекрасных лесных цветов или насладишься в теплую летнюю ночь соловьиным пеньем. От этих речей было весело, хотелось жить, верить в свою звезду. Но были люди, которые смотрели исподлобья и упрекали других за добрые мысли, говоря, что чудаки, имеющие надежду, похожи на дядю, который "поутру резвился, к вечеру взбесился, а к утру помер". Еще больше стали ворчать эти угрюмые мудрецы после того, как на деревне появилась Степанида, приезжавшая за ягодами, и разболтала по бабьей словоохотливости, будто ей сам обер-ландрихтер Нестеров клялся перед иконой, что царевича Алексея давно уже и на свете нет и что будто бы он сам его хоронил, в бытность свою в Питербурхе.
Хотела этого или не хотела Степанида, а слова ее переполошили все деревни и починки на Керженце, вселили отчаянье и сомненье в крестьянах, помогавших Софрону, разбили драгоценную надежду на "доброго" царя.
- Коли царевич умер, кто нам даст спасенье? Может ли скиталец, именуемый Иваном Воином, спасти нас от бесчестья, от ран и побоев, дать нам землю и волю? Хватит ли у него могущества и славы затмить силу Петра-царя?
И когда Демид пошел однажды собирать по дворам просо для ватаги, чтобы доставить его в стружке на Суру под Васильсурск в становище, то многие мужики, особенно ворчуны и маловеры, наотрез отказались дальше кормить ватажников.
- Самим есть нечего, - говорили они.
И Демиду трудно было их убедить, да и у самого у него положение было такое же: семья сидит голодная. Однако он не смущался - шел дальше и, насобирав провианта, сел в стружок и отправился на Суру. Стружок шел быстро, но это не радовало Демида - он вез ватаге ровно вдвое меньше проса, чем полагалось.
Софрон выслушал его с глубоким вниманием.
- Да, царевич давно покоится в земле, задушенный отцом... - сказал он серьезно. - И если бы он был жив, не лучше бы стало народу. Под шапкой Мономаха сидит кабала мужицкая... Все дело в вас самих. Может быть, мы и погибнем, но не на псарне дворянской и не в конюшне от батогов, а в славном бою с царевыми холопами, умрем за правду, за бедный наш народ!
Демид удалился из становища с тяжелым чувством. Теперь ему никто уже не вернет кабана, подати с него никто не снимет, по старой вере молиться никто ему не даст. "В нас самих"... А что мы можем сделать? Ах, ах, ах!"