По самой дороге Яжелбицкой шел боярин Федор Давыдович с детьми боярскими двора великокняжеского и коломенцами, а также князь Иван Васильевич Оболенский со всеми его братьями и детьми боярскими.
Передовой отряд великого князя достигал уже Торжка, и за ним шел сам Иоанн Васильевич.
В Торжке народ встретил московского князя искренними восторженными криками — жители Торжка любили более московитян, как своих одноплеменников, чем литовцев, которых они звали голыми челядинцами.
Князь Михаил Микулинский — любимец князя тверского Михаила — сделал Иоанну торжественную встречу.
Он сошел перед ним со своего коня, низко поклонился и приветствовал от имени своего князя, приглашал от его лица в Тверь откушать хлеба и соли.
— Не время угощаться мне, — отвечал Иоанн. — Не за тем поднялся я в поход дальний, чтобы пировать пиры по дороге, если же хотите доказать приязнь свою, то приготовьте мне воинов, чтобы вместе наказать нам непокорных новгородцев. Хочу я так поступать отныне со всеми открытыми и застенными врагами…
Микулинский понял намек и, запинаясь, отвечал:
— Мы всегда готовы покорствовать тебе, князю князей: повели представим тебе потребное число воинов. Мы не ослушники твоей воли…
— Знаю и тех, кто одной рукой обнимает, а другой замахивается. Я жду воинов ваших к делу, которое скоро начнется, — с ударением заметил великий князь.
Князь Микулинский молча поклонился и отошел в сторону.
За ним представились Иоанну новгородские послы — опасчики, прибывшие просить у великого князя опасных грамот для архиепископа Феофила и посадников, намеревавшихся отправиться к нему для переговоров. Их было трое: староста Даниславской улицы, Федор Калитин, гражданин Житов и гражданин Марков.
— Низменно бьем челом тебе, государю нашему! — говорили они. — Желаем благоденствовать многие века и просим униженно милосердия твоего: повели дать свободный пропуск…
Иоанн почти не взглянул на них и, прервав их просьбу, сказал:
— Вы сами ниже земли поступками своими, лицемерные люди! В глаза признаете меня государем, а заглазно не только не держите имя мое грозно, но еще всячески его поносите. Я переговорю с вами выстрелами…
Он сделал знак рукою, послов схватили и увели, а великий князь поехал обедать к брату своему Борису Васильевичу в Волок со всею свитою и князем Микулинским.
Во время шумной и роскошной трапезы разговор, конечно, вертелся на цели похода — Новгороде.
Московские бояре по очереди выходили, по обычаю того времени, из-за стола на середину обширной гридницы и кричали:
— Пьем за здоровье великого князя, всего двора его, воинства и союзников!
Князь Микулинский закричал:
— Я пью за здоровье будущего победителя новгородцев!
«И тверитян», — подумали многие про себя, осушая большие кубки.
— Будущее таится в руце Божией, — скромно произнес Иоанн, — а лучше выпьем за бывших победителей их, подивимся храбрости доблестных мужей и произнесем им в тайне души вечную память.
Хмель вскипятил кровь молодости и разогрел холод старости — языки развязались, бояре стали разговорчивее, смелее.
— Правду-матку сказать, государь, — воскликнул Ряполовский, — ты победил их пяток лет тому назад. Честь тебе и слава! Но сами они тоже часто натыкались на смерть, купленную ими междоусобною сварою: она на них из-за каждого угла целила стрелы свои и на твое оружие натыкались они, как слепые мухи на свечку. Стало быть, следует пить и за их здоровье: они и сами много помогли победить себя.
— Непременно, — подхватил Сабуров, — дух междоусобий был для них меч обоюдоострый; памятен этот нашим предкам.
— Но вы забыли прибавить к числу собственных их язв острые языки литвин, — сказал Федор Давыдович. — Они, как ножи, втыкались в уши новгородцев и вели их короткою дорогою на погибель.
— Кому здоровье, а им анафема, двоедушникам!..
Клянусь всей роднею моею, покинутой в Москве, не щадить до конца жизни это проклятое племя, если встретятся они с нами в битве за новгородцев, хотя бы они налетели на нас на огненных драконах! — вскричал князь Даниил Холмский.
— В Новгороде, говорят, конский падеж, а так как они не завелись еще воздушными конями, то, наверно, выедут против нас на коровах, — пошутил боярин Ощера.
На шутку его, однако, никто не откликнулся.