— Выходи ее, Агафьюшка, ведь душа-то человеческая! — заметил Афанасий Афанасьевич, поняв восклицание: «кажись цыганка» в смысле пренебрежения к этому племени.
— Знамо дело человечья… Я говорю цыганка, потому такая чернавая, а то ведь и они крест носят, — отвечала добрая женщина.
— Перво-наперво ее я теперь в сенцах снегом ототру от испарины, а там в теплую горницу внесу, а то она сразу в тепле-то не отойдет, беспременно снегом растереть надо…
Агафья вопросительно посмотрела на Афанасия Афанасьевича.
— Делай как знаешь, только от смерти ее вызволь… Отец и мать, чай, есть, убиваются, искать будут.
Горбачев прошел в свою опочивальню.
На утро первый вопрос его, обращенный к Агафье, был о найденной им девочке.
— Отдохла, как снегом ее я вечор потерла, да в тепло внесла, глазки открыла, на постели, на моей, а потом опять заснула, родненькая, и вся в испарине, в рубаху я ее в свою завернула, так ночью меняла, хоть выжми. А теперича, на рассвете, встала, сбитню попила, лопочет. Сказала, что зовут ее Аленой, на шее крестик деревянный висит, махонький…
Афанасий Афанасьевич вышел в кухню.
— Поди к дяде, ручку поцелуй, без него бы ты давно уже на том свете была, — наставительно сказала Агафья.
Девочка, не торопясь, слезла с лавки, на которой сидела, и, не робея, подошла к Горбачеву и поцеловала ему руку.
— Как зовут? — спросил последний, целуя девочку в лоб.
— Алена!
— А по отцу?
— Отца Афанасием кликали… только его телегой зашибло, — отвечала девочка.
— Помер?
— Помер, летошный год еще помер.
— Из табора?
— Стояли мы табором здесь под городом, да вечор ушли.
— А мамка?
— И мамка ушла… Посадила меня на крыльцо и говорит, сиди здесь… мне тебя кормить нечем… и ушла.
— Ну, может, мамка так малость ненароком тебя попугала… вернется, утешил девочку Афанасий Афанасьевич.
— Нет… не вернется… она меня все била, — проговорила девочка. — И Иван Климов все бил…
— Кто же это Иван Климов?..
— А мамкин муж.
Из этих несложных ответов одиннадцатилетней девочки для каждого становилась ясна страшная драма, разыгравшаяся в жизни ее матери, решившейся для любимого человека бросить на произвол судьбы свое родное детище, и что еще хуже, решившей озлобить это детище против себя.
— А не придет, так и здесь проживешь, в другорядь не замерзнешь! успокоил Горбачев девочку, с немою мольбою смотревшую на своего спасителя.
Аленушка бросилась снова целовать руку Афанасия Афанасьевича.
Он почувствовал, что на его руку закапало что-то горячее.
Это были слезы благодарного ребенка.