— Сказать? — удивилась она.
— Да.
— Нет, больше я не хочу говорить.
Глядя ей прямо в глаза, он потихоньку согнул левую руку, и рукав с треском лопнул. Гладкие бугры мускулов сверкнули на солнце прямо у нее перед глазами.
— Это неважно, — сказал он. — У меня много рубашек.
— Ты левша? — удивленно спросила она.
— Да нет, — ответил он небрежно. — Просто правый рукав лопнул у меня еще раньше.
Больше она не сказала ни слова: очарованная его силой, она потеряла дар речи. Этого он и хотел. Маттис получил все, о чем мечтал. К тому же отныне он мог находить нужные слова.
— Теперь делай все, что хочешь, — сказал он ей. — Ты золотая.
Она сразу подошла еще ближе.
— Мне понятно, почему я ждал так долго, — прибавил он.
Она все время молчала — ведь у нее была тайна, которую она собиралась открыть ему. Лишь подошла еще ближе. Раньше она шевельнула рукой, и воздух огласился пением птиц, теперь она зашевелилась вся, это было колдовство.
Она зашевелилась, и он не понял, что произошло. Этому не было названия. Она только подошла еще ближе. Совсем близко, рожденная вечерней тягой, она принадлежала ему.
8
Как обычно, Хеге встала первая. Маттис тоже проснулся, но еще лежал, заново переживая свой сон. Он слышал, как Хеге возится у себя в комнате, наконец она вышла. Маттис быстро отвернулся к стене и притворился спящим. Это было самым верным, если вспомнить, как они расстались накануне вечером.
Хеге сделала вид, что ничего не заметила, и прошла на кухню. Она была как натянутая струна. Но тут же принялась за работу. Вскоре послышались привычные утренние звуки — зазвенели ножи и чашки.
Теперь все будет по-другому, думал Маттис, витая в облаках. Он оделся и привел себя в порядок. Он уже чувствовал себя другим, словно его подхватили с двух сторон и несли сильные руки — вечерняя тяга и ночной сон. Маттис прислушался: может, и сегодня случится что-нибудь особенное. Теперь, когда все перевернулось, его могли поджидать и необычное слово и какая-нибудь радость.
Нет, пока ничего. Но этот день не мог оказаться таким же, как бесчисленное множество других дней, об этом следовало позаботиться самому.
— Дороже золота, — сказал он Хеге, остановившись в дверях кухни. Ему захотелось вместо приветствия использовать вторую часть старой поговорки: «Утренний час дороже золота».
Он чувствовал неуверенность. Вид плачущей Хеге был еще слишком свеж в его памяти. Он понимал: ведь это из-за него она плакала, отвернувшись к стене.
И сразу после этого ему приснился тот сон!
Как бы таи ни было, теперь Хеге выспалась и думала уже о другом. Маленькая, ловкая, она стояла у стола и нарезала хлеб. Она старалась выглядеть нарочито беспечной — ничего не случилось! — чтобы загладить впечатление, оставшееся после вчерашнего вечера.
— У тебя хорошее настроение? — ответила она на его необычное приветствие.
Он усмехнулся про себя.
— Почему ты так думаешь?
— А разве это не так?
— Так, но ты не знаешь почему, — сказал он.
О вчерашнем она не обмолвилась ни словом. Но все-таки рискнула коснуться опасной темы.
— А по-моему, знаю: сегодня ты попытаешься сделать то, о чем мы вчера говорили. То, что для нас дороже золота.
Ох, он совсем забыл, что обещал сегодня поискать работу. Но Хеге, выходит, не забыла. На его радость упала легкая тень.