Офелия учится плавать: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

* * *

В Париже постели мягче, чем у нас дома в Канаде. Кровати в Париже шире, одеяла легче, подушки воздушнее, а простыни шелковистее, чем в любом другом месте, будь то Торонто, Цюрих, Нью-Йорк или Вена. Причина легко объяснима: французы более худощавые, чем немцы, ниже ростом, чем американцы, более притязательны, чем канадцы, и жалостливей швейцарцев. Они меньше обросли жиром, и неудивительно, что свой чувствительный зад они с удовольствием укладывают на мягком.

Французы ненавидят жесткие матрасы, к тому же они неохотно спят в одиночестве. И вот они придумали мягкое, сладострастное спальное ложе, эту восхитительную, незаменимую большую кровать, которая вместе с коньяком и шампанским, Шопеном и шабли, импрессионистами, дворцами на Луаре, Колетт и самолетом Конкорд значительно украсила мир.

Впрочем, что я все о кроватях! Парижские диваны тоже недурны. Вот сейчас я лежу на великолепном диване в стиле ампир, обтянутом плотным желтым шелком, левая рука небрежно откинута на изогнутую спинку, а голова удобно покоится на горе ярко-желтых подушек. И если я, не спеша, пройдусь по себе взглядом сверху вниз, начиная от непокорных рыжих локонов, по груди, талии, бедрам, ляжкам, вплоть до маленьких ухоженных пальчиков на ногах, полюбуюсь своими стройными ногами на блестящем шелке, не говоря уж о чулках, тончайших, в маленькую черную точку (это называется мушки, последний крик моды в Париже), то потом я лишь в замешательстве покачаю головой и с чистой совестью смогу заявить: в моей жизни бывали времена куда хуже.

Моя мать, правда, утверждает, что я родилась в сорочке. Красота, богатство, успех, популярность — все это судьба бросит к моим ногам. Но мне слишком долго пришлось ждать подтверждения ее слов, настолько долго, что я почти перестала верить. Однако пару недель тому назад дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Произошли невероятные вещи, и поэтому я не торчу, как обычно в это время года, дома в Канаде, во льдах и в снегу при морозе — 20°, а возлежу здесь, в Париже, на своем диване, в роскошном салоне, который сделал бы честь самому президенту Франции. И это, мои дорогие, всего лишь начало!

Я, между прочим, остановилась не в отеле. О нет! В моем распоряжении собственные апартаменты, с шестью большими комнатами и окнами до пола. Париж у моих ног, в самом буквальном смысле слова. Вид просто грандиозный.

Прямо передо мной, на довольно большом расстоянии, но отчетливо различим, знаменитый собор Сакре-Кер, словно покрытый белой сахарной глазурью. Слева, так близко, что, кажется, можно дотянуться рукой, мощный купол Пантеона. Между ними — море живописных серых крыш, с крутыми мансардами, маленькими садиками, цветочными горшками, трубами и комнатами для прислуги, чужой и волнующий мир. От одного созерцания этого сумбура на фоне лазурно-голубого весеннего неба начинает учащенно биться сердце. Ведь уже апрель, и вовсю светит солнце.

Меня зовут Офелия, и я родом из Порт-Альфреда, расположенного в красивой провинции Квебек. Как все жители французской Канады, я уже в детстве бредила Парижем, потому что Париж для нас — пуп земли, центр любви, воплощение элегантности. В порыве обожания в свои свободные вечера я так выучила карту Парижа, что знала ее назубок.

Пару лет назад я впервые прилетела сюда, сделав короткую остановку между Римом и Лондоном, и единственное, что я тогда поняла: я родилась не в той стране. Мое место не в Канаде, и уж никак не в Квебеке, мое место — здесь, на Сене. Целиком и без остатка. Мне надо быть в Париже, как любовнику в постели (так говорят у нас дома). А парижанки, так изящно и вызывающе семенящие там, внизу, в своих безумно дорогих туфельках, скоро перестанут вселять в меня панику. Я им еще покажу, самое позднее — через полгода! Именно так! Они у меня еще попляшут!

Я пробуду здесь как раз полгода. С апреля по октябрь. Я получила заказ. Дело непростое. Но уж если я чего-нибудь хочу, у меня все получается. Это я доказала, когда была еще ребенком. Я не треплю языком, я действую. Этим я отличаюсь от большей части рода человеческого, которая только и делает, что говорит, строит планы, завлекает, обещает, а что в итоге? Ничего! И я этим сыта по горло. Если я что-нибудь говорю, то я это делаю. И не сойти мне с этого места, в октябре я буду другой.

Я, собственно, всегда была не такой, как все, уже начиная с моего имени. Меня не случайно зовут Офелия. В нашей семье всех дочерей-первенцев всегда называли так. На этом настояла моя прабабка из Бразилии. Она была актрисой и завещала нам это несчастливое имя, чтобы жизнь не преподносила нам ничего, кроме счастья. Вместе с именем мы унаследовали от нее пышную грудь, копну рыжих волос и, слава богу, ее любимое кольцо, которое я, в точности как она, ношу на указательном пальце правой руки.

Кольцо всегда притягивает к себе все взгляды. Оно из золота высшей пробы, филигранной работы, а камень, редкий оранжево-огненный опал, обрамлен маленькими сверкающими алмазами. Все родом из Бразилии: золото, драгоценные камни, мои рыжие волосы, мой темперамент — все, кроме имени Офелия. Его Шекспир придумал.

Да, сочинять он был мастер, ничего не скажешь. Но если вы читали его «Гамлета» и знаете, что было уготовано бедной Офелии, тогда мне не надо вам объяснять, почему я не такая, как все, которых зовут просто Джейн, Мэри, Мишель или Рози.

Я — потерпевшая со дня своих крестин. Жертва писателей-мужчин, которые в своих книгах (и фильмах, и пьесах) с такой невероятной любовью заставляют умирать нас, женщин. Офелия не умеет плавать, но тут же прыгает в воду, как только узнает, что этот замухрышка Гамлет не хочет на ней жениться. Вопреки всякой логике утопил Шекспир мою тезку, на самом-то деле она бы только посмеялась, повернулась к нему спиной и подцепила лихого офицера! Я так думаю. И моя прабабка, сыгравшая роль Офелии тысячу четыреста сорок четыре раза, была того же мнения.

Если ты женщина, тебе совсем не обязательно сразу топиться. Ты просто остаешься незамужней и делаешь карьеру. Или ты учишься плавать и ставишь рекорды. Или учишься так же легковесно подходить к любви, как мужчины. А может, целиком посвящаешь себя своей профессии, становишься богатой и знаменитой и выходишь замуж за мужчину, которого любишь, пусть даже у него ни гроша за душой и он на двадцать лет моложе тебя.

Или делаешь так, как я, это вообще самое лучшее!

Во всяком случае, имя Офелия обязывает к успеху, потому что никому не нравится, когда его топят. Итак, с самого детства я была крайне осторожной, мыслила критически, внимательно за всем наблюдала, читала все, что попадалось, и отвергала все, что казалось подозрительным. Первым был американский культ молодости, охвативший всю Канаду, жертвой которого стали все мои приятельницы.

Бедные овечки в восемнадцать лет считали себя уже такими старыми, что отказывались от образования, от учебы и хоронили себя в любовной могиле. Иными словами, выходили замуж, и больше о них никто ничего не слышал. Моя лучшая подруга, у которой были большие амбиции, и которая собиралась стать самой знаменитой актрисой Канады, скоропалительно родила в девятнадцать, и карьера полетела к чертям.

Она поправилась на пятнадцать кило и годами сражалась с пеленками, грязным бельем и вечно недовольным мужем. Это был для меня урок! Других постигла та же участь, особенно тех, кто смеялся надо мной в школе, когда я должна была остаться на второй год.

Как выглядела их жизнь? Крохоборство, расчетливость, ругань из-за денег на хозяйство. Готовка, стирка, обслуживание детей. Любовник, который становится мужем и по вечерам храпит с банкой пива в руках перед телевизором. Без этого я обойдусь!

Порт-Альфред — портовый город, и я совсем не хотела рыбака с океанского судна, докера, матроса или служащего пароходной компании (директоров женщины привозили себе из Парижа!). Не хотела я и лесоруба, охотника, золотоискателя, забойщика тюленей и уж тем более рабочего с рыбозавода. Я покинула Порт-Альфред с благословения своей матери, которая была учительницей и знала толк в этих вещах.

Я отправилась в Торонто, в колледж. И поскольку я закончила его с уверенностью, что мне предстоит еще многому научиться, я проработала два года в университетской библиотеке и все свободное время посвящала чтению биографий знаменитых женщин, которые когда-либо были написаны. Это придало мне мужества. Что умеют они, могу и я, сказала я себе и решила, во что бы то ни стало, стать богатой и знаменитой и показать миру, из какого теста я сделана.

Следующим этапом была работа в библиотеках чуть ли не всей Канады. В Ванкувере я открыла бойкую книжную торговлю. В Монреале была директором архива самой популярной ежедневной газеты. В Оттаве вложила все свои скромные сбережения в литературное кафе, вскоре ставшее местом встреч не только писателей, но и государственных чиновников, дипломатов, актеров и художников. Через пять лет я выгодно продала его и поместила деньги весьма осторожно. Пусть под небольшой процент, зато им не грозит опасность в один прекрасный день бесследно исчезнуть.

Как все французские канадцы, я выросла двуязычной. Но в отличие от других, со времен колледжа я владею английским и французским как устно, так и письменно. Это подтолкнуло мою карьеру, потому что, вплотную занявшись средствами массовой информации, я смогла дорого продать себя.

За самые высокие гонорары я работала для радио Канады и Канадского телевидения. Потом был Голливуд. Одна американская кинофирма взяла меня заведующей отделом печати, и за четыре года я удвоила свои накопления. Моя последняя работа была самой интересной, потому что опять была связана с книгами: я должна была открыть в Монреале филиал одного крупного французского издательства и руководить им.

Я заметила в себе одну особенность. Если меня что-то интересует, у меня это получается. Тогда мне не нужны специальные дипломы (их здесь, кстати, никто не спрашивает) и чудовищно дорогие курсы. Если меня что-то действительно привлекает, как, например, книги, кино или зарабатывание денег, я постигаю любую науку в рекордные сроки. Точно так же в любви. Тут я тоже на лету схватила главные правила.

Так вот! Напрасно на нас, женщин, нагоняли страх. «Сладкой малютке только шестнадцать» или «Тебе семнадцать, ты блондинка» — вся эта детская эротика просто чушь. В жизни котируется не девушка, а женщина. Важен не бутон, а цветок. К тому же любой, покупавший цветы за баснословные деньги, знает, что иные бутоны и вовсе не распускаются. Умные мужчины это тоже знают.

Тот, кто любит женщин, получает больше. Я сама — живое тому доказательство. Достигнув тридцати, я больше не разочаровала ни одного мужчину. До того, признаюсь, случалось. Я была слишком зажатой, не испытывала ни малейшего желания, а вид обнаженного мужского тела был мне омерзителен. Теперь все иначе, слава богу!

Да-да! Я дитя своего времени, нашего сумасшедшего, дикого, опасного времени, имеющего, однако, то преимущество, что мы постепенно заново открываем очарование зрелости. Я осознанно говорю «заново», ведь Овидий утверждал еще две тысячи лет тому назад, что женщины расцветают в полную меру лишь после тридцати шести, и — поверьте мне! — поэт знал, о чем говорил!

Да что я все о римлянах!