Глаза метались от фигуры к фигуре. В итоге, отчаявшись что-либо обнаружить сама, Эйдриен недоверчиво посмотрела в лицо Дюрану:
– Покажи, я не понимаю.
Соперник невинно посмотрел на нее и проговорил:
– Смотри, шах.
Съев пешку на проходе, Дюран объявил шах королю. Еще два хода – и игра закончилась.
В середине четвертой партии ставню окончательно оторвало, и ветер швырнул в стекло мощную струю воды.
– Будь любезен, – попросила Эйдриен, откидываясь в кресле. – Закрой глаза и скажи, что тебе приходит в голову при мысли о шахматах.
Джефф решил не спорить, закрыл глаза и сосредоточился.
– Ну и?… – проговорила она.
– Доска, – с серьезным видом начал Джефф. – И фигуры.
– Поподробнее…
– Черные и белые. Красное и черное.
– Дальше.
Он задумался и неожиданно для самого себя проговорил:
– Ром.
Эйдриен открыла глаза от изумления:
– Ром?
– Да, такой резкий вкус… И букет. Коньячный, терпкий.
Собеседница не находила слов.
На миг Дюрану показалось, будто он держит в руке наполненный до краев бокал и рассматривает темную поверхность напитка с плавающим по ней одиноким кубиком льда, который становится все меньше и меньше…
– Что еще? – Голос доносился издалека, словно сквозь сон.
– Жара. Помню, там было жарко – рубашка к спине прилипла.
– А где ты находился?
– Не знаю. Все очень смутно. Это похоже на воспоминание… о воспоминании.
– Что еще?
– Музыка. – Дюран едва заметно склонил набок голову, будто прислушиваясь. Но от этого движения он потерял нить, образы рассеялись. Джефф открыл глаза и взглянул на Эйдриен.
– Задержись, – попросила она.
Дюран попытался, но впустую и скоро признал это.
К тому времени дождь порядком ослаб, и небо прояснилось, окрашиваясь в желтушечно-серый цвет.
– Необычное ощущение, – описывал недавние переживания Дюран. – Точно я под гипнозом.