ПСС. Том 60. Письма, 1856-1862 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

¹⁰ Повесть Кохановской «Из провинциальной галлереи», напечатанная в мартовской книжке «Русского вестника» за 1859 г.

¹¹ Речь идет о «Семейном счастье».

¹² Марья Павловна Дружинина.

На это письмо Толстого Дружинин ответил 22 апреля 1859 г.

* 133. К. С. Аксакову. Неотправленное.

1859 г. Апреля 26? Москва.

Я до такой степени загулял последнее время в Москве, что даже не мог выбрать минутки приехать к вам, любезнейший Константин Сергеич, и извиниться перед вашим батюшкой¹ за мою неакуратность да и вообще приехать туда, куда мне больше всего нужно, полезно, приятно было бы приехать. Я завтра еду. Поэтому до свиданья. Повторяю просьбу присылать вам на суд то, что выйдет из моего романа; ежели же завтра не уеду, то непременно буду у вас.

Истинно уважающий вас Гр. Л. Толстой.

Дата определяется содержанием: 1) Толстой просит у К. С. Аксакова разрешения присылать ему на суд то, что выйдет из его «романа»; единственное произведение Толстого, из напечатанных при жизни К. С. Аксакова, которое Толстой называл «романом», это «Семейное счастье». На этом основании относим письмо к 1859 г. 2) Слова: «завтра еду» позволяют датировать предположительно 26 апреля 1859 г., так как Толстой уехал из Москвы в Ясную Поляну 27 апреля 1859 г. То, что письмо осталось в бумагах Толстого, указывает на то, что отправлено оно не было.

Константин Сергеевич Аксаков (1817—1860) — старший сын писателя С. Т. Аксакова, писатель, публицист, основоположник славянофильства. См. подробнее т. 47, стр. 213.

¹ Сергей Тимофеевич Аксаков.

* 134. Гр. Н. Н. Толстому.

1859 г. Апреля 27. Я. П.

Очень тебе благодарен, любезный друг, за деньги. Я сам¹ в Ясной Поляне, нынче приехал. Я теперь со всеми долгами квит и очень доволен. — Не приедешь ли к нам? Я вернулся невредим. Сережа, который приехал нынче, говорит, что мне отказали. Он затравил лисицу. Маше здоровье лучше. Дети и тетинька здоровы. — До свиданья. Тетинька целует тебя. Она ждет Обломова.

Твой Л. Толстой.

27 Апреля.

Николай Николаевич Толстой (1823—1860) — старший брат Толстого. О нем см. т. 59, стр. 121—122.

¹ Зачеркнуто: был.

135. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Апреля конец — мая 3. Я. П.

Батюшки мои! Как вы меня. Ей Богу, не могу опомниться! Но без шуток, милая бабушка, я скверный, негодный, и сделал вам больно, но надо [ли] уж так жестоко наказывать? Всё, что вы говорите, и правда и неправда. Убеждения человека, не те, которые он рассказывает, а те, которые из всей жизни выжиты им, трудно понять другому, и вы не знаете моих. И ежели бы знали, то нападали бы не так. — Попробую, однако, сделать мою profession de foi.1 Ребенком я верил горячо, сантиментально и необдуманно, потом, лет 14, стал думать о жизни вообще и наткнулся на религию, которая не подходила под мои теории, и, разумеется, счел за заслугу разрушить ее. Без нее мне было очень покойно жить лет 10. Всё открывалось перед мной ясно, логично, подразделялось, и религии не было места. Потом пришло время, что всё стало открыто, тайн в жизни больше не было, но сама жизнь начала терять свой смысл. В это же время я был одинок и несчастлив, живя на Кавказе. Я стал думать так, как только раз в жизни люди имеют силу думать. У меня есть мои записки того времени, и теперь, перечитывая их, я не мог понять, чтобы человек мог дойти до такой степени умственной экзальтации, до которой я дошел тогда.2 Это было и мучительное, и хорошее время. Никогда, ни прежде, ни после, я не доходил до такой высоты мысли, не заглядывал туда, как в это время, продолжавшееся 2 года. И всё, что я нашел тогда, навсегда останется моим убеждением. Я не могу иначе. Из 2 лет умственной работы я нашел простую, старую вещь, но которую я знаю так, как никто не знает, я нашел, что есть бессмертие, что есть любовь и что жить надо для другого, для того, чтобы быть счастливым вечно. Эти открытия удивили меня сходством с христианской религией, и я вместо того, чтобы открывать сам, стал искать их в Евангелии, но нашел мало. Я не нашел ни Бога, ни Искупителя, ни таинств, ничего; а искал всеми, всеми, всеми силами души, и плакал, и мучался, и ничего не желал, кроме истины. Ради Бога, не думайте, чтобы вы могли чуть-чуть понять из моих слов всю силу и сосредоточенность тогдашнего моего исканья. Это одна из тех тайн души, которые есть у каждого из нас; но могу сказать, что редко я встречал в людях такую страсть к истине, какая была в то время во мне. Так и остался с своей религией, и мне хорошо было жить с ней. Надо сказать еще.

3 Мая. Это было написано тотчас после получения вашего письма. Я остановился, потому что убедился, что всё это болтовня, которая не даст вам понятия о сотой доли того, что есть, и нечего продолжать. А так как я дал себе слово никогда не переделывать вам писем, посылаю вам и это. Дело в том, что я люблю, уважаю религию, считаю, что без нее человек не может быть ни хорош, ни счастлив, что я желал бы иметь ее больше всего на свете, что я чувствую, как без нее мое сердце сохнет с каждым годом, что я надеюсь еще и в короткие минуты как будто верю, но не имею религии и не верю. — Кроме того, жизнь у меня делает религию, а не религия жизнь. Когда я живу хорошо, я ближе к ней, мне кажется вот-вот совсем готов войти в этот счастливый мир, а когда живу дурно, мне кажется, что и не нужно ее. — Теперь, в деревне, я так гадок себе, такую сухость я чувствую в сердце, что страшно и гадко, и слышней необходимость. Бог даст, придет. Вы смеетесь над природой и соловьями. Она для меня проводник религии. У каждой души свой путь, и путь неизвестный, и только чувствуемой в глубине ее. Может быть, что я и вас люблю за тем только. — Ах, милый друг, бабушка. Пишите мне почаще. Мне так гадко, грустно теперь в деревне. Такой холод и сухость в душе, что страшно. Жить не зачем. Вчера мне пришли эти мысли с такой силой, как я стал спрашивать себя хорошенько: кому я делаю добро? кого люблю? — Никого! И грусти даже, и слез над самим собой нет. И раскаянье холодное. Так, рассужденья. Один труд остается. А что труд? Пустяки, — копаешься, хлопочешь, а сердце съуживается, сохнет, мрет. Я пишу вам это не для того, чтобы вы мне сказали, что это? что делать, утешили бы. Этого ничего нельзя. Пишу просто оттого, что люблю вас и что вы меня поймете; откроете окошечко в сердце, впустите туда весь этот внуковский вздор и опять запрете окошечко, — и alle right!3 Пожалуйста, не отвечайте даже про это. Главное, что я лгать не могу перед собой. Есть больная сестра, старая тетка, мужики, которым можно быть полезным, с которыми можно нежничать, но сердце молчит, а нарочно делать добро — стыдно. Тем более, что я испытал счастье (как ни редко) делать, не зная, нечаянно, от сердца. Сохнет, дервенеет, сжимается, и ничего не могу сделать. Вам надо не сердиться на нашего брата, не бранить, а жалеть и ласкать. Вам хорошо. У вас всегда есть, где обогреться душе, а у нас сохнет, чувствуешь, ужасаешься — и нет remed’a.4

Прощайте, кланяйтесь нашим и не забывайте меня. Что за глупости ваши Дворы и всякий вздор, мешавший вам писать мне. Кажется, внук, который любит вас, посерьезнее всех труб в мире. —

Сестра и тетка вас любят и помнят. — Еще горе у меня. Моя Анна, как я приехал в деревню и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму, и, кажется, больше никогда писать не буду.⁵ А она уж напечатана. И в этом не утешайте меня. Я знаю, что я знаю. Еще горе: хозяйство мое идет отвратительно, а я персеверирую,⁶ и, кажется, скоро совсем разорюсь. И сверх того еще рожь пропала нынешний год. Вот теперь мне хочется смеяться и подпрыгивать. И только от того, что за 5 минут мне хотелось плакать и что я пишу вам. —

Л. Толстой.

3 Мая.

У нас погода первый день прекрасная.

Впервые опубликовано в ПТ, № 23, с редакторской датой «[ок. 3 мая 1859 г.]». Датируется содержанием. Написано оно в два приема: «тотчас после получения» письма от А. А. Толстой и, как помечено во второй половине письма, 3 мая.

Первая часть письма (до написанного 3 мая) является ответом Толстого на большое письмо А. А. Толстой, в котором она пишет о своем огорчении и по поводу протестов Толстого в письме от 15 апреля против церкви и говенья.

¹ [исповедь.]