ПСС. Том 60. Письма, 1856-1862 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кругом виноват я, chère tante, перед вами за то, что не отвечал.¹ Я проспал посланного. Здоровье мое хорошо, но погода нехороша, и я стараюсь действовать наилучшим образом по хозяйству при этой погоде; это меня и задерживает здесь. Василья я прогнал и с тех пор увидал новый свет. Хотя идет всё еще далеко нехорошо, есть надежда, что пойдет лучше, а при нем и надежды этой не было. О Vergani виноват, ничего не знаю, Тургенева мне очень жаль, что я пропустил, но я и не думал, что он приедет по такой погоде.² Я всё ждал братьев, но теперь ежели их не будет, то приеду в Петров день.³ Итак, до свиданья, целую ваши руки и всех наших. —

Гр. Л. Толстой.

26 Июня.

На четвертой странице:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александро[вне] Ергольской.

¹ Письмо Т. А. Ергольской неизвестно.

² И. С. Тургенев провел в Пирогове 22—25 июня и видался там с М. H., H. Н. и С. Н. Толстыми.

³ Петров день — 29 июня.

119. Б. Н. Чичерину.

1858 г. Августа 21 и 23. Я. П.

Здравствуй, милый друг! Ты, я думаю, злился и уже перезлился на меня, так что письмо это застанет тебя равнодушным, это бы было мне очень, очень больно. Впрочем тебя не угадаешь, ты субъект странный. Не писал я тебе от того, что с приезда моего в деревню и до сей минуты буквально не брал пера в руки — сеял, косил, жал и т. д. — тоже буквально. Я не могу заниматься чем-нибудь немножко, от этого я и тобой не занимался, теперь же, в эту минуту, я весь в тебе и отдал бы все скирды, сложенные моими трудами, за вечер с тобой. — Хочется опять умственных волнений и восторгов, которые, однако, мне так надоели, что я 4 месяца отдыхал от них в физическом труде, хочется слушать тебя, разгадывать, даром, мгновенно, ловить трудом выработанную мысль, усвоивать их, цеплять одну за другую и строить миры новые, громадные, с одной целью: любоваться на их величавость. — Ты, верно, понимаешь, что я хочу сказать. Как я провел нынешнее лето? Трудно сказать и на словах, не только в письме.

Два дня лежало это письмо; я остановился на том месте, где хотел начать хвастаться, — совестно стало, а есть чем похвастаться. Построить свой честный мирок среди всей окружающей застарелой мерзости и лжи стоит чего-нибудь, и главное успеть — дает гордую радость. Быть искушаемым на каждом шагу употребить власть против обмана, лжи, варварства и, не употребляя ее, обойти обман — штука! И я сделал ее. Зато и труда было много; зато и труд вознагражден; во-первых, самим трудом и огромным новым содержанием, почерпнутым мною в это лето. В чем оно, не расскажешь, но следы его всякой человек, любящий меня, увидит легко на мне; почему я и сам их на себе вижу и чувствую. — Но не о том хочется говорить. Читал ли ты переписку Станкевича?1 Боже мой! что это за прелесть. Вот человек, которого я любил бы, как себя. Веришь ли, у меня теперь слезы на глазах. — Я нынче только кончил его и ни о чем другом не могу думать. Больно читать его — слишком правда, убийственно грустная правда. Вот где ешь его кровь и тело. И зачем? за что? мучалось, радовалось и тщетно желало такое милое, чудное существо. Зачем? ты скажешь: «затем, чтобы ты плакал, его читая». Да это я знаю и согласен, но этот ответ не мешает мне все-таки совсем из другого, более цельного, более человеческого источника, спросить: зачем? и с каким-то болезненным удовольствием знать, что ничем кроме грустью и ужасом нельзя ответить на этот зачем? Тот же зачем звучит и в моей душе на всё лучшее, что в ней есть; и это лучшее мне тем, не скажу дороже, а больнее. Понимаешь ли ты меня, мой друг? Я бы желал, чтобы ты меня понял; а то на одного много этого — тяжело. Чорт знает, нервы что ли у меня расстроены, но мне хочется плакать и сейчас затворю дверь и буду плакать. Пора умирать нашему брату, когда не только не новы впечатленья бытья,2 но нет мысли, нет чувства, которое невольно не привело бы быть на краю бездны. — Счастливый ты человек, и дай Бог тебе счастья. Тебе тесно, а мне широко, всё широко, всё не по силам, не по воображаемым силам. Истаскал я себя, растянул всё, а вложить нечего. Прощай, как бы дорого я дал, чтобы поговорить с тобой и смущенно замолчать. Пускай бы мальчики побегали в глазах,3 это ничего. Я зимой буду за границей:4 и так мне всё равно, где я приеду к тебе. —

Гр. Л. Толстой.

23 Августа.

Адрес всё в Тулу.

Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 16—18. Письмо датируется 21 и 23 августа, так как Толстой подписал его 23 августа; следовательно, первая часть была написана 21 августа.

¹ Николай Владимирович Станкевич (1813—1840). Толстой разумеет выдержки из писем Станкевича к друзьям, напечатанные в книге Анненкова «Николай Владимирович Станкевич», М. 1858.

² Выражение Пушкина:

³ Выражение, навеянное Пушкиным: «И мальчики кровавые в глазах» («Борис Годунов», сцена «Царские палаты»).

⁴ За границу Толстой уехал 28 мая 1860 г.

120. Гр. A. A. Толстой.

1858 г. Августа 23? Я. П.

Милая бабушка!

Всё, что я могу сказать в свое оправданье, это то, что я скотина, мерзкая скотина, животное! как говорят у вас при дворе.

Правда, что целое лето я с утра до вечера пахал, сеял, косил и т. д., но это не резон, чтобы не писать, кому же? бабушке, за строчку которой я готов отдать все убранные моими трудами скирды и т. п. Как это случилось? Бог знает. Нет, без шуток, я стал грубое животное в это лето: я ел, спал, работал; но думать, любоваться чужой душой, презирать себя, желать чего-то я совсем было разучился. Теперь с осенью это возвращается. Впрочем, напрасно я прикидываюсь таким развязным; в душе я очень, очень боюсь, не рассердил ли я вас своим молчанием, еще хуже не сделал ли, может, вы и не заметили его. Это письмо я пишу робким шопотом: «Бабушка! а, бабушка!» И что как у вас продолжает быть строгое лицо? Про себя говорить не достоин, про вас не смею, — буду писать про ваших, про которых еще не писал вам.¹ Я чуть было не уехал с ними, и потом как мне часто хотелось в их Горелки.² Как-то так славно пахнет от них толстовско-барыковско-твердо-родственным,³ приятным духом. Теперь сестра Маша живет у меня, и она и тетинька льстят себя надеждой скоро насладиться этим запахом. Но опять я резвлюсь, а в душе трушу, и не могу усвоить себе ровного тона. Бабушка! только напишите одно слово: прощаю; тогда я совсем поправлюсь. Тетинька и сестра очень, очень вам кланяются... а я нерешительно выставляю руку; но так мало, что ежели ваша не двинется, я краснею и притворяюсь, что хотел отогнать муху. — Читали ли вы и Труба вообще (видите — труба Т большое) переписку Станкевича? Ежели нет, ради Бога прочтите. Никогда никакая книга не производила на меня такого впечатления. Никогда никого я так не любил, как этого человека, которого никогда не видал. Что за чистота, что за нежность! что за любовь, которыми он весь проникнут, и такой человек мучался всю жизнь и умер в мученьях; а мы с Вавилом⁴ пользуемся прекрасным здоровьем и очень довольны собой. После этого и рассуждай, что хорошо, что дурно. Ах, бабушка, плохо жить на свете, когда убедился, что одна возможность счастия есть добро, а добрым быть нет силы. Бедный Кутлер,⁵ тоже какой бы мог быть прекрасный человек.⁶

Впервые опубликовано в ПТ, стр. 113—114, с редакторской датой «[Август 1858 г.]». Ввиду близости содержания к предыдущему письму Б. Н. Чичерину письмо условно датируется 23 августа 1858 г.

¹ Числа 18 или 19 мая (как пишет А. А. Толстая в письме от 9 мая Толстому), по пути в Лубянки, должна была заехать в Ясную Поляну на несколько часов мать А. А. Толстой «со всей своей многочисленной свитой», т. е. с двумя дочерьми, сыном (Ильей Андреевичем) и его дочерью Пашей.

² Горелки — имение Толстых.

³ Мать А. А. Толстой, Прасковья Васильевна Толстая, была рожд. Барыкова.

⁴ Судя по письму А. А. Толстой от 30 марта 1858 г., «m-me Vavila» — какая-то знакомая Толстых. См. ПТ, стр. 96.