ПСС. Том 60. Письма, 1856-1862 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1860 г. Октября 17/29. Гиер.

17/29 Октября.

Я вас потерял из виду, любезный друг Alexandrine, потому что уехал за границу с сестрой, и главное, за братом Николаем, который осенью заболел, и вот скоро месяц, что умер. А никогда мне так нужно вас не было, как это время. Два месяца я час за часом следил за его погасанием, и он умер буквально на моих руках. Мало того, что это один из лучших людей, которых я встречал в жизни, что он был брат, что с ним связаны лучшие воспоминания моей жизни, — это был лучший мой друг. Тут разговаривать нечего; вы, может быть, это знаете, но не так, как я; не то, что половина жизни оторвана, но вся энергия жизни с ним похоронена. Не зачем жить, коли он умер — и умер мучительно; так что же тебе будет? — Еще хуже. — Вам хорошо, ваши мертвые живут там, вы свидитесь с ними (хотя мне всегда кажется, что искренно нельзя этому верить — было бы слишком хорошо); а мои мертвые исчезли, как сгоревшее дерево. Вот уж месяц, я стараюсь работать, опять писать, что я было бросил, но самому смешно. В Россию ехать не зачем. Тут я живу, тут могу и жить. Кстати сестра здесь с детьми. Я вам пишу не для того, чтобы вы утешали меня. Пожалуйста, не пишите мне ничего обо мне; пожалуйста, ничего не пишите. Пишите о себе, о России, о делах наших, о вашей матушке, сестре, княжнах.

Я говорил сестре, как в горе узнаются друзья, — не так, как это думают, что они помогают, но потому что в горе только воспоминанья о лучших людях всплывают наружу. Не было дня, чтобы я не вспоминал про вас, и что бы я дал, чтобы последние дни на секундочку увидать вас.

Прощайте. Тетушка мне пишет, что получила ваше письмо, но не посылает его ко мне.

Адрес мой: France. Hyères, maison Sénéquier.¹

Л. Толстой.

Впервые опубликовано в ПТ, № 29.

¹ [Франция. Гиер, дом Сенекье.]

А. А. Толстая отвечала письмом от 31 октября 1860 г. (см. ПТ, стр. 142).

184. А. А. Фету.

1860 г. Октября 17/29. Гиер.

17/29 Октября. Иер.

Мне думается, что вы уже знаете то, что случилось. Нашего 20 Сентября он умер, буквально на моих руках. Ничто в жизни не делало на меня такого впечатления. Правду он говаривал, что хуже смерти ничего нет. А как хорошенько подумать, что она все-таки конец всего, так и хуже жизни ничего нет. Для чего хлопотать, стараться, коли от того, что было H. Н. Толстой, для него ничего не осталось. Он не говорил, что чувствует приближение смерти, но я знаю, что он за каждым шагом ее следил и верно знал, что еще остается. За несколько минут перед смертью он задремал и вдруг очнулся и с ужасом прошептал: «да что ж это такое?» — Это он ее увидел — это поглощение себя в ничто. А уж ежели он ничего не нашел, за что ухватиться, что же я найду? Еще меньше. И уж верно не я и никто так не будет до последней минуты бороться с ней, как он. Дня за два я ему говорю: «нужно бы тебе судно в комнату поставить». «Нет, говорит, я слаб, но еще не так; еще мы поломаемся».

До последней минуты он не отдавался ей, всё сам делал, всё старался заниматься, писал, меня спрашивал о моих писаньях, советовал. Но всё это, мне казалось, он делал уже не по внутреннему стремленью, а по принципу. Одно, природа, — это осталось до конца. Накануне он пошел по..ать в свою спальню и упал от слабости на постель у открытого окна, я пришел. Он говорит со слезами в глазах: «Как я наслаждался теперь час целый». Из земли взят и в землю пойдешь. Осталось одно, смутная надежда, что там, в природе, которого частью сделаешься в земле, останется и найдется что-нибудь. — Все, кто знали и видели его последние минуты, говорят: «как удивительно спокойно, тихо он умер», а я знаю, как страшно мучительно, потому что ни одно чувство не ускользнуло от меня. — Тысячу раз я говорю себе: «оставим мертвым хоронить мертвых», надо же куда-нибудь девать силы, которые ещё есть, но нельзя уговорить камень, чтобы он падал наверх, а не вниз, куда его тянет. Нельзя смеяться шутке, которая наскучила, нельзя есть, когда не хочется. К чему всё, когда завтра начнутся муки смерти со всею мерзостью подлости, лжи, самообманыванья и кончатся ничтожеством, нулем для себя. — Забавная штучка. Будь полезен, будь добродетелен, будь счастлив, покуда жив, говорят века друг другу люди да мы, и счастье, и добродетель, и польза состоят в правде, а правда, которую я вынес из 32 лет, есть та, что положение, в которое нас поставил кто-то, есть самый ужасный обман и злодеяние, для которого бы мы не нашли слов (мы либералы), ежели бы человек поставил бы другого человека в это положенье. Хвалите Аллаха, Бога, Браму. Такой благодетель. «Берите жизнь, какая она есть». «Не Бог, а вы сами поставили себя в это положенье». Как же! Я и беру жизнь, какова она есть, как самое пошлое, отвратительное и ложное состояние. А что поставил себя не я, в том доказательство, что мы столетия стараемся поверить, что это очень хорошо, но как только дойдет человек до высшей степени развития, перестает быть глуп, так ему ясно, что всё дичь, обман, и что правда, которую все-таки он любит лучше всего, что эта правда ужасна. Что как увидишь её хорошенько, ясно, так очнешься и с ужасом скажешь, как стоит: «Да что ж это такое?» Ну, разумеется, покуда есть желанье есть, ешь, [[2]] есть бессознательное, глупое желание знать и говорить правду, стараешься узнать и говорить. Это одно из мира морального, что у меня осталось, выше чего я не мог стать. Это одно я и буду делать, только не в форме вашего искусства. Искусство есть ложь, а я уже не могу любить прекрасную ложь. Я зиму проживу здесь по той причине, что я здесь, и всё равно жить, где бы то ни было.

Пишите мне, пожалуйста. Я вас люблю так же, как брат вас любил и помнил до последней минуты.

Впервые опубликовано с купюрами А. А. Фетом в «Русском обозрений», 1890, I, стр. 50—51, и в «Моих воспоминаниях», I, стр. 350—351. Выпущенные места напечатаны H. Н. Гусевым в журнале «Почать и революция», 1927, 6, стр. 58.

* 185. Т. А. Ергольской.

1860 г. Ноября середина. Гиер.

Chère tante!

Несколько дней тому назад мы получили ваше письмо в ответ на известие; я не тотчас отвечал, потому что нечего было. Мы все в Гиере. Машенька лечится, но здоровье и вид здесь скорее лучше, чем в России. Я живу здесь и думаю съездить в Париж, Лондон, после, но большую часть зимы проведу здесь. Дети здоровы и милы. Николиньку¹ Маша хотела всё отдать в пансион, но теперь раздумала, и хорошо, потому что, ежели летом она вернется в Россию, то не к чему, а при том новая гувернантка немочка очень старательная и хорошо смотрит за детьми. M-llе Mоrеl² заплатили уже и отказали с месяц тому назад, а она всё не уезжает, что для Машеньки неприятно, во-первых, потому что это рассчет, а главное, потому что это путает детей, они не знают, кого слушаться. Что вы, chère tante; как ваше здоровье? Что вы не прогоните монаха,³ ежели он вам скучен? Что Сережа? Приедет ли он сюда? Мне теперь кажется, что лучше бы он сделал, ежели бы не приезжал. Тогда я сгоряча написал, звал его. А обдумав хорошенько, решил, что это совершенно бесполезно. Особенно в Иере я бы не желал его видеть. Мрачнее этого города ничего нельзя представить. Он набит безнадежными чахоточными больными, и каждый день умирают. — Другой листок передайте старосте.⁴ Прощайте, целую ваши руки. Пишите нам почаще и поподробнее. Княгиня Голицына не хороша и не молода, но отличная женщина. Она урожденная Дундукова (княжна), зовут ее Елена Александровна.

Датируется содержанием. Толстой отвечает на не дошедшее до нас письмо Т. А. Ергольской, являвшееся ответом на письмо Толстого от 20 сентября/2 октября и 24—25 сентября/6—7 октября 1860 г.

¹ Н. В. Толстой — сын М. Н. Толстой.

² См. прим. 4 к п. № 161.

³ Николай Сергеевич Воейков.

⁴ «Листка» старосте не сохранилось.

Вторая половина листа письма, адресованная, по всей вероятности, старосте, оторвана.

186. Д. А. Дьякову.

1860 г. Ноябрь 13/25? Гиер.

Благодарствуй за каталог и за письмо,¹ любезный друг. Всё прекрасно. Список журналов я сам составлю.² Душевно радуемся мы с сестрой, что жену твою мучали не напрасно. Бог даст, я увижу ее здоровой, а то уж это слишком бы было скверно.³ Я всё подумываю о поездке в Париж и Лондон, но кашель не проходит и задерживает меня. Машенька тебе очень кланяется, здоровье ее, кажется, получше, но едва ли она приедет в Париж. Чего ты, может быть, не знаешь и что мне хочется сказать тебе, это что [ты] — отличный человек и что ты только послушался своего сердца — приехал к нам, а ничего бы нельзя было выдумать для нас лучше. Я по Машеньке вижу и по себе чувствую, как ты — и никто бы другой не мог этого сделать — поднял нас. — Прощай, душа моя, всегда мысленно обнимаю тебя. —