– Так мы называем эту богиню.
– Агатангиты ее тоже так называют. Но почему Цветочная?
– Потому что ее считают женщиной, а женщины всегда ассоциируются с цветами. Кто знает, откуда они берутся, имена?
– И ты говоришь, она знает о вас, поэтах?
– Конечно. Когда-то мой орден пытался выращивать и поэтесс, но это закончилось катастрофически. Калинда – Твердь – положила этому конец.
– Вот не думал, что боги интересуются людскими делами.
– Много ты знаешь о богах, пилот.
– «Мы для богов то же, что мухи для мальчишек, – процитировал я. – Они убивают нас ради забавы».
– Как же, как же. Шекспир. Превосходно.
– Боги есть боги и делают, что им вздумается.
– Ты так думаешь?
Я вспомнил о своем путешествии на Агатанге и выдохнул, держась за край трубы:
– Боги делают и переделывают нас по своему подобию.
– Вот тут ты как раз и ошибаешься, – прогремел мне в ухо его голос.
– Не знал, что поэты так хорошо разбираются в эсхатологии.
– Откуда в тебе столько сарказма, пилот?
– А почему вы, поэты, всегда отвечаете вопросом на вопрос?
– Разве ты задал мне вопрос?
Так мы препирались, наверное, несколько суток – в полной темноте о времени судить трудно, – а потом поэт умолк и не отвечал мне, когда я его звал, что я проделывал каждые несколько часов. Я был уверен, что его казнили, обезглавили по приказу Хранителя Времени, но тут он отозвался. Я сам удивился облегчению, которое испытал, узнав, что он жив.
– Я побывал у вашего Хранителя Времени, – сказал он. – Вот у кого умная голова. Сказать тебе, какой приговор он мне вынес? Он казнит меня так, чтобы не нанести обиды моему ордену. Он справедлив.
– Нет, – буркнул я, пытаясь удержаться на трубе. Носки ботинок в поисках опоры скользили по гладкому камню. – Он такой же, как все люди.
– Он милосерден. Его приговор – плод высокой мысли.
– Он варвар.
– Пилоту, разумеется, этого не понять.
– Нормальный никогда не поймет безумца.
– Что такое, в сущности, безумие?
– Это только безумцу известно.
– Только упрямый пилот способен отрицать, что приговор Хранителя Времени гениален.
В некотором смысле этот приговор действительно был мудрым и даже утонченным, хотя гениальным я его никогда бы не назвал. Хранитель попросту вспомнил один древний и варварский способ казни. В пустой камере, примыкающей к темнице поэта (мы с ним были единственными узниками в башне, единственными за много-много лет), технари поместили механизм, который при поступлении определенного сигнала выделял облако ядовитого газа. В механизме находилось микроскопическое количество плутония, и сигналом был последовательный распад нескольких его атомов. Давуд мог прожить еще несколько лет или, что гораздо вероятнее, умереть в следующую минуту – он поймет, что миг настал, только когда услышит шипение газа и ощутит его едкий уксусный запах. Орден Давуда может обвинить в его смерти только случайность – для воина-поэта в такой смерти никакого позора нет.
– Хранитель уж наверняка положил в свою проклятую машину побольше плутония, – сказал я, – поэтому твоя возможность прожить больше нескольких дней приближается к нулю.