То был одного с ним роста силач-муравей. Но силач этот не был из породы рыжих. Цвет кожи у него был бурый и на груди у него красовался ярко красный щиток.
- С кем имею честь?.. -сдержанно спросил в ответ Грызун.
- Такой же атаман, как и вы, полковник, только племени муравьев-скотоводов. Зовут меня Сосуном, а прозванье мне - Губа-не-дура.
- Очень рад, - вежливо промолвил Грызун и, в свою очередь, назвал себя.
- Муравей-богатырь? - переспросил Сосун. - Что ж! прозвище, мне кажется, вами вполне заслуженное. Вон с того дерева я наблюдал за всем ходом боя. Вы работаете удивительно чисто. А при всем том, скажу… все-таки…
- Что все-таки?
- Вы не обидитесь, полковник? Я говорю с вами, как равный с равным…
- Говорите.
- За что столько погубили муравьиных жизней?
Он указал на поле сражения, усеянное телами черных, а кое-где и рыжих муравьев.
- Да коли без этого было нельзя?..
- Будто нельзя? Вам требовались невольники, не так ли?
- Так.
- А без них вы разве не могли обойтись? Разве вам самим не сладить с вашим хозяйством?
Новый знакомец высказывал именно то, на что он сам, Грызун, еще намедни намекал матери-муравьихе. Но та пристыдила его на первых же словах перед всей компанией рыжих. Мелочные заботы о куске хлеба, о детях лежали на обязанности мелкоты-рабов. Он же был благородный воин…
- Я, прежде всего, воин и исполнял свой долг… - заговорил он.
- А между тем, все же находите нужным оправдываться? - заметил, усмехаясь, Сосун. - Qui sexcuse - sассuse, monsieur. (Извиняешься - так значит, виноват, сударь). А давеча, вместо того, чтобы ликовать по случаю своей победы, вы были так подавлены, убиты, будто сами потерпели поражение. И я вам объясню причину: в душе вы точно потерпели поражение. Вы должны были втайне сказать себе, что без надобности принесли в жертву сотни себе подобных.
- Вовсе не себе подобных! - перебил запальчиво Грызун и собирался еще что-то добавить, но внезапно замолк.
Мимо их дефилировал уже арьергард рыжих грабителей. В то время показался один рыжий силач с непосильною ношей: он волок за собой большущий кокон. Трое мелких чернокожих вцепились сзади в рыхлую оболочку кокона и тем еще более затрудняли движение грабителя.
- Сейчас пустите его! - коротко и повелительно крикнул карапузам Грызун.
- Никак, сударь, невозможно-с! - плакались те в ответ. - Это царский детеныш… будущая принцесса и мать чернокожих… Насквозь даже слышно, как дышит голубушка, как бьется…
- В последний раз говорю вам: пустите! - грозно объявил Грызун.
- Ее-ей, не смеем… Мы ведь дядьки ее…
Грызун, без дальних разговоров, соскочил наземь. Через мгновенье все три малютки-дядьки кубарями разлетелись по сторонам. Но, увы! и самой принцессе их пришлось плохо. Держались они, видно, за оболочку кокона слишком крепко; тонкая оболочка порвалась; заключенная внутри крошка-муравьи-ха, корчась и извиваясь, выползла наружу.
Грызун бережно поднял ее с земли и передал с рук на руки тому самому рыжему, что притащил ее в коконе.
- На вот, неси дальше. Только смотри у меня, не помни!
- Виноват, полковник, - вмешался тут Сосун, молча наблюдавший до сих пор за всей сценой. - Что, скажите, станется с этой бедняжкой?
- То же, что с другими, - отвечал Грызун, - мы ее вырастим, а потом…
- А потом завалите работой?
- Ну, разумеется.