Лев Троцкий. Враг №1. 1929-1940: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ссыльным и заключенным передавать письма Троцкому за рубеж было куда сложнее. Тем не менее иногда это удавалось. Н.И. Седова вспоминала, что однажды Троцкий получил послание от узников из Верхнеуральского политизолятора, написанное микроскопическими буквами на крохотных клочках бумаги размером с почтовую марку[27]. В архивном фонде Троцкого сохранились письма, полученные им в Турции от ссыльных Н. Мура-лова, Ф. Дингельштедта, К. Цинцадзе и некоторых других оппозиционеров. Но особенно важным Троцкий считал продолжение хотя бы редких, спорадических контактов с Раковским, который за неуступчивость был переведен из Астрахани в Саратов, а затем в далекий Барнаул. Из дальней ссылки Раковскому удалось переправить Троцкому несколько статей и писем. Вряд ли можно предположить, что они посылались по международной почте. Контроль ОГПУ за ссыльными и их корреспонденцией после изгнания Троцкого стал очень жестким. Так, в справке Комитета партийного контроля при ЦК КПСС «О деле так называемого «Московского центра» приведены данные о режиме сосланных в 1932 г. Каменева (в Минусинск) и Зиновьева (в Кустанай): «За ними велось активное агентурное наблюдение, сопровождавшееся перлюстрацией переписки и подслушиванием телефонных разговоров»[28]. Можно не сомневаться, что такой режим был к 1932 г. распространен на всех ссыльных руководителей партии. Тем не менее примерно до конца 1932 г. существовала двусторонняя нелегальная связь между Троцким и ссыльными оппозиционерами, что подтверждается материалами архива Троцкого, где хранятся поступавшие к нему материалы[29].

В то же время ряды сторонников Троцкого в СССР все более редели. Согласно данным ОГПУ, «массовый отход от троцкизма начался во второй половине 1929 г.». Для достижения этой цели применялись своеобразные психические атаки. Бывших членов оппозиции вызывали в ОГПУ, где им угрожали, запугивали, а иногда просто заставляли стоять в коридоре по много часов, после чего отправляли назад без каких-либо объяснений. Затем история повторялась. В конце концов многие до предела запуганные люди давали подписку о сотрудничестве[30]. Некоторые в прошлом активные участники оппозиции сочли для себя возможным выступить с новыми покаянными заявлениями. Особенно усердствовал в этом Радек. Возвратившись из ссылки в Москву, он старался любой ценой заслужить похвалу Сталина, всякий раз подчеркивая в публикуемых им с разрешения советского руководства в центральной партийной прессе письмах, что со Сталиным у него больше нет расхождений, и обвиняя при этом Троцкого то в левом уклоне, то в переходе на позиции де-цистов.

Первое время Троцкий необычно мягко критиковал новые выступления Радека. Он опубликовал несколько материалов, в том числе статью «Радек и оппозиция»[31] и свое заявление периода ссылки «По поводу тезисов т. Радека», в которых пытался оправдать своего бывшего единомышленника тем, что тот, будучи одним из лучших марксистских журналистов, в то же время слишком импульсивен, многое преувеличивает и забегает вперед, «измеряет метром там, где дело идет только о сантиметрах». В другой статье — «Выдержка, выдержка, выдержка!» — поведение Радека характеризовалось противоречиво. В начале публикации оно оценивалось как «шатания»; в конце статьи — как явная капитуляция, из-за которой Радек «просто вычеркнет себя из состава живых» и «попадет в возглавляемую Зиновьевым категорию полуповешенных, полупрощенных. Эти люди боятся сказать вслух свое слово, боятся иметь свое мнение и живут тем, что озираются на свою тень. Им не позволяют даже поддерживать вслух правящую фракцию»[32].

Радек был далеко не одинок. В июне 1929 г. историк-экономист Солнцев, годом ранее исключенный из партии за оппозиционную деятельность и сосланный, обратился с письмом к Раковскому, как к наиболее авторитетному ссыльному оппозиционеру, с предложением о коллективном возвращении в партию как средстве сдержать распад оппозиции (хотя возвращение в партию означало фактическое самоуничтожение оппозиции). В письме говорилось: «То, о чем я писал вам месяца два назад, как о возможной перспективе, стало фактом. Катастрофа разразилась. Господствующее настроение — паника и растерянность, поиски индивидуальных выходов из положения… Полное идейное и моральное разложение, никто больше никому и ни во что не верит. Создалась обстановка взаимного недоверия, групповых отчуждений, взаимной отчужденности и изолированности. Каждый боится, что его предадут, что другой забежит вперед, чтобы не запоздать, чтобы самому по спинам других проскочить в партию. Прорваны все плотины»[33].

Это письмо оказалось в руках ОГПУ и частично было приведено в статье Ярославского под выразительным названием «Об одном похабном документе», опубликованной в сокращенном варианте в «Правде» и в полном — в журнале «Большевик». Можно предположить, что инициатива написания «письма Солнцева» тоже родилась в стенах ОГПУ, а не в голове несчастного ссыльного[34], переставшего видеть смысл в неравной борьбе с могущественной системой.

Какими методами пользовалось при этом карательное ведомство, видно из происходившего с Врачевым, Б.А. Карнаухом и Г.П. Штыкгольдом, находившимися в ссылке в Вологде. 30 июня они были арестованы и им было объявлено постановление Особого совещания ОГПУ о заключении на три года в Тобольском политизоляторе. 1 июля после разговоров по телефону с Радеком и Смилгой Врачев и Карнаух отправили телеграмму в ЦКК ВКП(б) о признании правильной «генеральной линии партии» и об отказе от фракционной борьбы. Этой телеграмме предшествовал торг с ЦКК по поводу отдельных формулировок. Оппозиционерам приходилось идти на уступки. Штыкгольд уклонился от оценки курса партии, но тоже заявил о прекращении фракционных выступлений. 3 июля все трое были освобождены из-под стражи. Еще через пять дней Врачев отправил Троцкому телеграмму, прохождению которой не чинилось препятствий со стороны советских властей в связи с ее содержанием: «[При] нынешней линии партии дальнейшая фракционная работа бессмысленна. Призываю вместе [с] основными кадрами стать на путь возвращения [в] партию»[35].

10 июля 1929 г. было датировано совместное заявление Преображенского, Радека и Смилги, которое появилось в «Правде» 13 июля. Авторы писали об отказе от своих подписей под оппозиционными документами, отказе от оппозиционной деятельности и просили восстановить их в партии. Они высказывались за экономическую политику руководства, подтверждали, что план пятилетки является частью обшей программы социалистического строительства, признавали правильными решения XV партсъезда, осудившего оппозиционную платформу, отвергали «отвлеченную» свободу критики и требование легализации фракций.

Троцкий ответил статьей «Жалкий документ»[36], в которой стремился по пунктам опровергнуть доводы «тройки» и завершал анализ принципиальной установкой: «Мы поддержим всякий шаг центристов влево, не смягчая ни на йоту борьбу с центризмом, как главной опасностью в партии. Наша верность октябрьской революции остается незыблемой. Но это верность борцов, а не прихлебателей».

На все новые и новые капитуляции своих сторонников в СССР Троцкий стал реагировать весьма болезненно, пытался убедить их в беспринципности занятой ими позиции, призывал к выдержке, не отдавая себе полностью отчета в том, что сдача позиций носила не политический характер, а диктовалась элементарным инстинктом самосохранения. Настроение Троцкого отчетливо видно по его статье «Выдержка, выдержка, выдержка!» от 14 июня 1929 г., которая была послана в СССР, но перехвачена ОГПУ[37]. «Зиновьев и Каменев тщетно стучатся к Молотову, Орджоникидзе, Ворошилову, принимая двери партийных канцелярий за двери партии», — пытался втолковать Лев Давидович. Он убеждал, что левый поворот Сталина, его расправа с «правыми» являются лишь побочным продуктом политики оппозиции, ибо генсек пользуется только «осколками оппозиционной платформы», что, по сути, у него происходит не левый поворот, а «левая судорога», что он укрывается «перьями, вырванными у оппозиции», что оппозиция совершила бы «постыдное самоубийство, если бы стала равняться по настроениям уставших и скептиков». Это были весьма звучные тирады, к которым оставались глухими бывшие оппозиционеры, даже тогда, когда сами письма или их содержание до них доходили. Люди стремились вырваться из ссылки, возобновить активную деятельность, возвратиться в житейское благополучие, в котором, по их убеждению, пребывал руководитель оппозиции за рубежом.

ОГПУ, как обычно, преувеличивало опасность режиму, исходившую от Троцкого и остатков оппозиции. 21 февраля 1929 г. за подписью заместителя председателя ОГПУ Ягоды, заместителей начальника секретно-оперативного управления Дерибаса и Агранова[38] было разослано письмо всем полномочным представительствам на местах, губернским и областным отделам. Письмо имело грифы «Циркулярно», «Строго секретно», «Хранить наравне с шифром». Сторонники Троцкого представлялись теперь не просто политическими противниками, но и «контрреволюционерами», ведшими борьбу за свержение советской власти. В этом смысле характерны первые строки документа: «Борьба с троцкистской оппозицией в настоящее время вступила в новую полосу. Новый этап деятельности нелегальной троцкистской фракции характеризуется решительным подъемом ее политической активности, ее крайней агрессивностью и вступлением на путь подготовки оппозиционных кадров к Гражданской войне»[39].

Естественно, что со столь страшным врагом достойно было бороться любыми средствами, вплоть до применения «высшей меры социальной защиты» (как тогда официально назывался расстрел) в отношении нераскаявшихся и не «капитулировавших». Хотя в тот период к этой крайней мере еще не прибегали, секретное письмо ОГПУ 1929 г. явилось первым псевдоюридическим основанием, на базе которого через семь-восемь лет «троцкистов», наряду с теми, кого обвиняли в «троцкизме» без каких-либо к тому причин, стали в массовом порядке расстреливать по приговорам внесудебных инстанций.

Ягода и его подчиненные ставили задачу «полной и скорейшей ликвидации троцкистской оппозиции, разрушения ее организационных центров, ее техники, связи и активных кадров». Выдвигались требования «бить противника по частям», уничтожать отдельные его группы, засылать в ряды «троцкистов» аген-тов-провокаторов, которые убеждали бы в необходимости немедленного прекращения фракционной работы и возвращения в ряды ВКП(б) «ввиду беспочвенности оппозиции и ее превращения в центр притяжения для всех элементов, недовольных коммунистическим режимом». Согласно директивам, изложенным в письме, эту идею следовало распространить среди членов нелегальных «троцкистских» организаций, которые должны были бы «повести борьбу внутри самой организации с целью ее ослабления, расщепления и в конечном итоге разрушения». При этом рекомендовалось, чтобы провокаторы не порывали с организацией, а и далее оставались в ее рядах, стремясь к углублению ее раскола. «Надо принять меры к неуклонному и настойчивому продвижению нашей агентуры в местные и вышестоящие иногородние троцкистские центры. Особое внимание должно быть обращено на продвижение нашей агентуры в Москву»[40], — приказывали руководители ОГПУ.

Руководители подразделений ГПУ на местах действовали далее в соответствии с их пониманием приказаний вышестоящего начальства. Председатель ГПУ Украины Балицкий патетически восклицал на конференции КП(б)У в апреле 1929 г.: «Если сам Троцкий докатился до того, что сейчас поносит партию и советскую власть на страницах буржуазной и белогвардейской прессы, то здесь, внутри страны, его приспешники не останавливаются ни перед чем и идут на самые крайние контрреволюционные действия»[41]. Не приходится удивляться, что на мнимых и настоящих «троцкистов» обрушилась вся сила советской карательной системы. При очевидной переоценке разветвленности, масштабов деятельности и численности сторонников Троцкого реализация директив ОГПУ привела к полному и окончательному уничтожению левой оппозиции, открытой и замаскированной, реальной и выдуманной, в ссылках, на местах и в столице.

3. «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)»

Полученные Троцким статьи Раковского и некоторые другие материалы ссыльных оппозиционеров, которые пока еше не «капитулировали», публиковались прежде всего в русскоязычном журнале «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)», который оказался наиболее стабильным из всех периодических изданий сторонников Троцкого, хотя так и не смог стать органом с четкой периодичностью и появлялся в свет от года к году все реже и реже. «Бюллетень» начал выходить в Париже в июле 1929 г. В марте 1931 г. издание журнала было перенесено в Берлин, куда для руководства им в следующем месяце приехал из Турции сын Троцкого Лев Седов, поступивший в столичный политехнический институт и старавшийся добросовестно в нем учиться, уделяя основное внимание журналу и политической деятельности своего отца, прежде всего работе по сплочению левых оппозиционеров за границей. Лев проявил великолепные организаторские качества. В начале 1933 г. в связи с приходом к власти в Германии нацистов он смог почти безболезненно перенести издание журнала снова в Париж. В 1934–1935 гг. журнал издавался в Цюрихе, однако там задержаться не смог, в основном из-за недобросовестности помощников Седова, и опять вернулся в Париж. После начала Второй мировой войны «Бюллетень» перевели в Нью-Йорк, где в августе 1941 г. вышел его последний номер.

Подавляющее большинство материалов журнала составляли статьи, тезисы, обращения, письма, заметки и документы самого Троцкого. Можно даже сказать, что «Бюллетень оппозиции» был журналом одного автора, как удачно определил Д.А. Волкогонов[42], слишком уж разительно отличались интеллектом, слогом и динамикой его материалы от всего того, что писалось остальными. Публикации Троцкого занимали обычно 80–90 % всей журнальной площади. Некоторые же номера «Бюллетеня» были, по существу дела, брошюрами главного международного оппозиционера. Например, № 8 за декабрь 1929 — январь 1930 г. содержал только работу Троцкого «Третий период» ошибок Коминтерна». Л. Седов не уставал повторять, что «Бюллетень» — это персональный орган Троцкого и только он может решать все принципиальные вопросы[43].

Троцкий печатался под собственным именем, без подписи помещал редакционные материалы, авторство которых легко узнавалось по стилю, использовал различные псевдонимы (Г. Гуров, Альфа, Онкен и другие). Вторым постоянным автором и сотрудником журнала был сын Троцкого Лев. Он печатал в «Бюллетене» свои сообщения обычно под псевдонимом Н. Маркин. Публиковались в журнале, правда все реже, и реже авторы из Советского Союза, передававшие статьи и письма. В частности, приходили материалы от Раковского. Подчас трибуна предоставлялась совсем случайным корреспондентам.

Благодаря энергичной деятельности Седова «Бюллетень оппозиции» установил связь со многими странами: с библиотеками, книжными магазинами, книжными фирмами, политическими организациями различных направлений, частными гражданами.

Интерес к журналу, подписка на него были довольно значительными, что позволяло выпускать его регулярно, хотя и небольшим тиражом, свыше двенадцати лет[44]. В СССР журнал иногда ввозили советские граждане, возвращавшиеся из заграничных командировок. Пытался передавать журнал и шифровальщик советского полпредства в Осло Куроедов. Об этом свидетельствует письмо Седова Куроедову от 27 апреля 1931 г.: «Посылаю вам 15 экземпляров] Бюллет[еня] (платформы) (на тонкой бумаге) для пересылки в Союз. Пересылка платформы имеет совершенно особое значение; надо попытаться сделать все возможное для «пропихивания» ее на родину»[45].

Однажды, не разобравшись, что именно покупают, «Бюллетень» приобрели официальные закупщики для магазина международной книги в Москве. Туда же каким-то образом попало несколько экземпляров автобиографии Троцкого «Моя жизнь». Вскоре, разумеется, перепугавшиеся чиновники эти издания списали и уничтожили[46]. Из числа заинтересованной публики и тех, кто стремился получить информацию не только из советской официальной прессы, журнал даже в первые годы издания, когда железный занавес не был еще опущен полностью, достигал лишь единиц. То же касалось и мемуаров Троцкого «Моя жизнь». Иногда, очень редко, книгу, как и номера журнала, привозили с собой приезжавшие в СССР иностранцы. Так, по сведениям советской разведки, в 1933 г. приехавший в СССР по приглашению Всесоюзного радио немецкий дирижер Георг Себастьян привез книгу Троцкого «Моя жизнь», которую «давал для прочтения своим знакомым советским гражданам». В связи с этим НКВД дал указание в будущем Себастьяна в СССР не пускать[47].

С 1935 г. одно только прикосновение к обложке «Бюллетеня оппозиции» или «Моей жизни» грозило арестом, лагерем и даже расстрелом по обвинению в троцкизме. Сам Троцкий неоднократно признавал, что с распространением «Бюллетеня оппозиции» в СССР дело обстояло плачевно. Зато высшие советские коммунистические иерархи имели возможность знакомиться с «Бюллетенем оппозиции» самым обстоятельным образом. Через тщательно отобранных подставных лиц журнал закупали для Сталина и его ближайшего окружения, для библиотек ЦК ВКП(б) и его учебных заведений. Даже в отделе специального хранения Библиотеки имени Ленина (ныне Государственная библиотека Российской Федерации) имелся его полный комплект. Поэтому совершенно не соответствует действительности утверждение Роя и Жореса Медведевых, будто «Бюллетень» присылался Сталину через резидентуры НКВД в посольствах только в одном экземпляре и «никто даже из членов Политбюро не имел права и не решался бы читать Троцкого»[48]. Указание Медведевых тем более не точно, что НКВД сменил ОГПУ только в только в 1934 г., а журнал выходил с 1929-го, что посольств тогда не было, а советские представительства за рубежом назывались полпредствами.

Сталин и другие советские руководители неоднократно упоминали «Бюллетень оппозиции» в своих публичных выступлениях для разоблачения «троцкизма», трактуя его статьи, например, как указание на союз Троцкого с Гитлером, как призыв к войне против СССР. Сталин приводил цитаты из «Бюллетеня оппозиции» на XVII съезде ВКП(б) в 1934 г.[49] В 1935 г. секретарь ЦК ВКП(б) и будущий нарком внутренних дел Н.И. Ежов[50] широко цитировал журнал на закрытом совещании в ЦК партии, а на пленуме ЦК в июне того же года утверждал, что террористическая деятельность против советских руководителей проводилась якобы под непосредственным руководством Троцкого, причем использовал «Бюллетень» в качестве улики, сокращая название издания, чтобы не произнести слова «оппозиция» и «большеви-ков-ленинцев». Особо останавливался Ежов на статье Троцкого «Рабочее государство, термидор и бонапартизм»[51], в которой будто бы предлагалась программа террора против руководителей ВКП(б)[52].

В ОГПУ—НКВД особенно важные статьи из «Бюллетеня оппозиции» перепечатывались на машинке (например, публикации о Сталине, убийстве Кирова и московских «открытых»[53] судебных процессах) и хранились затем в особой, ставшей со временем очень толстой папке. Через много лет эта папка была передана Федеральной службой безопасности России (наследницей НКВД) в фонды РГАСПИ[54].

Для Сталина и его приближенных «Бюллетень оппозиции» казался грозным оружием для обличения режима в целом и нарушений традиционных большевистско-ленинских норм в частности, причем, поскольку Троцкий писал на очень знакомом советскому руководству «марксистско-ленинском» языке и с «марксистско-ленинских» позиций, противостоять аргументации Троцкого было сложно. Просматривая «Бюллетень», Сталин, естественно, особое внимание уделял статьям о себе, которые были почти в каждом номере. Через свой журнал Троцкий вел непрерывную словесную дуэль с советским диктатором, хорошо понимая, что, хоть круг читателей и «почитателей» «Бюллетеня» в СССР ограничен, Сталин и другие высшие советские руководители, безусловно, в этот круг входят. «Бюллетень» стал единственным русскоязычным изданием, в котором со знанием дела изнутри, с использованием марксистских догм, коммунистического лексикона и большевистской терминологии разоблачалась диктатура «кремлевского горца». Не случайно комплект номеров журнала личной библиотеки Сталина был испещрен пометками красным карандашом. Особенно много пометок было в статьях, посвященных самому генсеку.

4. Блюмкин и другие

Убийца германского посла графа Мирбаха левый эсер и сотрудник ведомства Дзержинского Я. Г. Блюмкин был прирожденным, а затем уже и профессиональным провокатором. В апреле 1919 г. после бегства из Москвы в июле 1918 г. он явился «с повинной» в киевскую ЧК. Амнистированный советской властью в апреле 1919 г., несмотря на то что в июле 1918 г. был объявлен одним из организаторов левоэсеровского мятежа, Блюмкин был заслан большевиками в отряд левой эсерки И.К. Каховской[55], которая подготовила и провела в конце июля 1918 г. убийство немецкого главнокомандующего на Украине генерала Г. Эйхгорна[56]. Однако в отряде Каховской вскоре узнали, что Блюмкин сотрудничает с ЧК и доносит на своих сопартийцев. Левоэсеровский товарищеский суд, разбиравший обвинение Блюмкина в предательстве и его связях с ЧК, «не установил, что Блюмкин не предатель», и приговорил его к смертной казни. По постановлению суда в первой декаде июля 1919 г. на Блюмкина было произведено покушение, но Блюмкин отделался ранением[57]. После выздоровления Блюмкина приняли в союз эсеров-максима-листов, организацию, фактически стоявшую на большевистских позициях, где он продолжал работать провокатором. Вскоре этот «отъявленный авантюрист» и «террорист», как писала о нем К.Т. Свердлова[58], открыто поступил на службу в Киевскую ЧК, где руководил отделом контрразведки, как ранее в Москве у Дзержинского.

В 1920 году, вероятно летом, Блюмкин вернулся в Москву, чтобы начать учебу в Военной академии Красной армии. Его возвращение не осталось незамеченным для германской дипломатической миссии[59], и из Берлина потребовали объяснений. Теперь уже большевикам нельзя было сослаться на то, что они не могут «поймать» Блюмкина (как утверждало советское правительство со дня убийства германского посла). Советское правительство оказалось в затруднительном положении. Забытое всеми дело об убийстве Мирбаха вновь всплыло со всеми неприятными для большевиков последствиями. Им было что скрывать. И Троцкий в послании Ленину, Чичерину, Крестинскому и Бухарину первым забил тревогу: «Необходимо принять предупредительные меры в отношении дурацкого немецкого требования удовлетворения за графа Мирбаха. Если это требование будет официально выдвинуто и нам придется войти в объяснения, то всплывут довольно неприятные воспоминания (Александровича[60], Спиридоновой[61] и проч.). Я думаю, что, поскольку вопрос уже всплыл в печати, необходимо, чтобы откликнулась наша печать и чтобы тов. Чичерин в интервью или другим порядком дал понять немецкому правительству… что, выдвинув это требование, они впадают в самое дурацкое положение. Газеты могли бы высмеять это требование в прозе и стихах, а по радио отзвуки дошли бы до Берлина. Это гораздо выгоднее, чем официально объясняться на переговорах по существу вопроса»[62].

Немцы, не желавшие идти на ухудшение советско-германских отношений, отступили[63]. Блюмкин остался в Москве, уже на следующий год официально и формально вступил в партию большевиков[64] и время от времени представлялся еще не знавшим его германским дипломатам не иначе, как «убийца Мирбаха»[65]. После окончания Академии Блюмкин «прославился участием в жестоком подавлении грузинского восстания», затем работал в Монголии, где «так злоупотреблял расстрелами, что даже ГПУ нашло нужным его отозвать»[66]. В самом начале 20-х Блюмкин служил в военном секретариате Троцкого, организовал несколько провокаций[67]. Одновременно с 1922 г. он работал и в ВЧК— ГПУ, со временем стал там первым руководителем отдела контрразведки.

Круг интересов Блюмкина «расширился». В 1923 г. началось издание трехтомного труда Троцкого «Как вооружалась революция». Могло ли быть большей иронией то обстоятельство, что «подбор, критическая проверка, группировка и правка материала» первого тома этого издания производилась Блюмкиным?[68] Как писал Троцкий, «судьбе было угодно, чтобы тов. Блюмкин, бывший левый эсер, ставивший в июле 1918 г. свою жизнь на карту в бою против нас, а ныне член нашей партии, оказался моим сотрудником по составлению этого тома, отражающего в одной своей части нашу смертельную схватку с партией левых эсеров»[69].

Во второй половине 20-х годов Блюмкин работал резидентом ОГПУ в странах Азии и Ближнего Востока, вербовал агентов в Индии, Монголии, Сирии, Палестине, Хиджазе и Египте. Как агент с особой миссией, он обладал неограниченными полномочиями в Турции. Он въехал в Палестину с паспортом на имя Якоб Султан-Заде и странствовал по Востоку до июня 1929 г. Его шефы, Менжинский и Трилиссер[70], считали его незаменимым работником. Но так было лишь до тех пор, пока он не попал в опалу.

[27] Serge V., Sedova-Trotsky N. The Life and Death of Leon Trotsky. P. 166.

[28] Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 68.

[29] См., например: Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-15821.

[30] Andrew СИ., Mitrokhin V. The Mitrokhin Archive. The KGB in Europe and the West. London: Penguin Group, 1999. P. 52.

[31] Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1929. № 1–2. С. 10–14.

[32] Там же. С. 14.

[33] РГАСПИ. Ф. 325. On. 1. Ед. хр. 458. Л. 1–2.

[34] Правда. 1929. 20 сентября; Большевик. 1929. № 18. С. 73–75.

[35] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Ед. хр. 80. Л. 24; Лев Троцкий, Константинополь, 1929 год / Публ. М М. Пантелеева // Исторический архив. 1993. № 1. С. 218.

[36] Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1929. № 3–4. С. 5—11.

[37] РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 2. Ед. хр. 96. Л. 152–156.

[38] ГДА СБУ. Ф. 9. Од. зб. 610. Т. I. Арк. 257–262.

[39] Там же. Арк. 257, 259.

[40] ГДА СБУ. Ф. 9. Од. зб. 610. Т. 1. Арк. 261.

[41] Шаповал Ю., Прибайко В., Золотарьов В. ЧК — ГПУ — НКВД в Україні: Особи, факти, документи. Київ: Абрис, 1997. С. 283–284.

[42] Вопкогонов Д.А. Троцкий: Политический портрет. М.: Агентство печати «Новости», 1992. Т. 2. С. 136.

[43] Архив Троцкого. Фонд 13.1. Т-861.

[44] Об этом свидетельствуют переписка, адресные книги, финансовые документы и другие многочисленные имевшие отношение к изданию журнала материалы (Архив Гуверовского института. Коллекция Б.И. Николаевского. Ящик 372).

[45] Л.Д. Троцкий: После высылки из СССР… // Исторический архив. 1992. № 1. С. 36.

[46] The Serge — Trotsky Papers / Ed. and published by D.J. Cotterill. London: Pluto Press, 1994. P. 73.

[47] Library  of Congress.  Alexander  Vassilev’s  Papers.  0438  N.  Yellow  Notevook. №  3.  P.  42.  Manuscript  Division.  Бумаги  А.  Васильева  —  уникальный  источник по  истории  советской  разведдеятельности  в  США.  До  1990  г.  Васильев служил в  КГБ,  а  затем  перешел  в  «действующий  резерв»  и  стал  журналистом,  задумав написать книгу о советской разведке  в США.  Он был допущен  в Архив Службы внешней разведки  России,  где ему разрешили делать выписки из самых секретных документов.  Постепенно,  однако,  руководство  СВР  охладело  к  этому  проекту,  а сам  Васильев  почувствовал  себя  в опасности.  В  1996  г.  он  принял  предложение поехать в Лондон в качестве журналиста, но с собой смог взять только записанные на компакт-диски некоторые из своих выписок (главным образом их резюме). Он отказался возвратиться в СССР, получил подданство Великобритании и вскоре опубликовал в соавторстве книгу: Weinstein A., Vassilev A. The Haunted Wood. Soviet Espionage in America. The Stalin Era. New York: Random Hause, 1999. В 2001 г. нелегальным путем Васильеву удалось получить из Москвы свои блокноты с выписками. Их обследовали эксперты, проведшие перекрестную проверку известных фактов и пришедшие к выводу о подлинности документов и достоверности выписок из них. После этого была подготовлена книга: Haynes J.E., Klehr Н., Vassilev A. Spies. The Rise and Fall of the KGB in America. New Haven: Yale University Press, 2009. В 2009 г. А. Васильев передал в Отдел рукописей Библиотеки Конгресса США свои выписки в виде восьми блокнотов и одной папки, которые значатся в каталоге отдела как четыре Yellow Notebooks, три White Notebooks, одна Black Notebook, а также одна папка Odd Papers. Все эти материалы также помещены на веб-сайте Международного проекта изучения холодной войны Центра имени Вудро Вильсона в Вашингтоне.

[48] Медведев Р., Медведев Ж. Неизвестный Сталин. М.: Время, 2007. С. 586.

[49] XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет. М.: Партиздат, 1934. С. 32.

[50] Е ж о в Николай Иванович (1895–1940) — член большевистской партии с 1917 г. В 20—30-х гг. занимал различные посты в партийном аппарате. С 1934 г. — секретарь ЦК ВКП(б), председатель Комиссии партийного контроля. В 1936–1938 гг. — нарком внутренних дел, генеральный комиссар государственной безопасности СССР. Смещенный с этих постов в декабре 1938 г., недолгое время занимал пост наркома водного транспорта. Ежов был одним из главных приспешников Сталина в деле организации Большого террора, который по его фамилии (и в этом смысле необоснованно) часто называли ежовшиной, хотя он не был инициатором кампании, только ответственным ее исполнителем. В апреле 1939 г. Ежов был арестован. В феврале 1940 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к смертной казни и тотчас расстрелян.

[51] Троцкий Л. Рабочее государство, термидор и бонапартизм (историко-теоретическая справка) // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1935. № 41. С. 2–13.

[52] Getty J.A., Naumov О. V. The Road to Terror: Stalin and Self-Destruction of the Bolsheviks. 1931–1939. New Haven: Yale University Press, 1999. P. 164–165.

[53] Мы ставим «открытый» в кавычки, так как открытыми в общепринятом (во всем остальном мире) смысле слова эти процессы, разумеется, не были. В зале заседаний была собрана подобранная НКВД публика, выполнявшая поставленные перед нею НКВД задачи.

[54] РГАСПИ. Ф. 325. On. 1. Ед. хр. 340.

[55] Каховская Ирина Константиновна (1888–1960) — участница революционного движения с 1905 г. Примыкала к большевикам, однако в 1906 г. перешла в партию эсеров-максималистов. В 1907 г. арестована и приговорена к 20-летней каторге. В 1914 г. по амнистии переведена на поселение. В 1917 г. освобождена и приехала в Петроград. Присоединилась клевому крылу эсеров, а затем вошла в партию левых эсеров. В 1918 г. — член Боевой организации при ЦК партии. Готовила покушение на командующего германскими войсками на Украине генерала Г. Эйхгорна и гетмана П.П. Скоропадского. Эйхгорн был убит, Каховская арестована и приговорена к смертной казни. Освобождена после свержения гетманства и установления власти Директории в конце 1918 г. После этого не участвовала в политической деятельности, однако подвергалась преследованиям со стороны большевистских властей. Последние годы жизни жила в г. Малоярославце.

[56] Fischer F. Germany's Aims in the First Wold War. New York, 1967. P. 567.

[57] Подробнее см.: Максимов Г. Суд над Я. Блюмкиным в 1919 // Память: Сборник. Вып. 3. М., 1978; Париж, 1980. С. 379–381.

[58] Свердлова К.Т. Яков Михайлович Свердлов. М., 1976. С. 357.

[59] См.: Мандельштам Н. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970. С. 109.

[60] Александрович  (настоящая  фамилия  Дмитриевский)  Вячеслав Александрович  (1886—1918)  — эсер с начала второго десятилетия XX в.  В  1912  г. был  арестован  и  сослан  в  Иркутскую  губернию,  откуда  бежал  и  продолжал  ре­волюционную  работу.  В  1917  г.  стал  одним  из  руководителей левой  фракции  в партии  эсеров,  а  в  ноябре  1918  г.  —  одним  из  основателей  ПЛСР.  С  декабря 1917  г.  —  заместитель  председателя  ВЧК.  После  убийства  германского  посла  в России  Мирбаха 6  июля  1918  г.  был  обвинен  в том,  что от  имени  председателяВЧК Дзержинского подписал документ о выделении будущим убийцам Блюмкину и Андрееву автомобиля, однако никаких доказательств, что он знал о подготовлявшемся покушении, нет. Во время волнений, последовавших за убийством Мирбаха, Александрович был инициатором кратковременного задержания Дзержинского, после чего пытался бежать, но был арестован. 7 июля он был приговорен ВЧК к смертной казни и в ночь на 9 июля расстрелян, по некоторым сведениям — лично Дзержинским.

[61] Спиридонова Мария Александровна (1884–1941) — участница революционного движения с 1902 г. Примкнула к организации эсеров и вошла в их боевую организацию. В январе 1906 г. смертельно ранила советника тамбовского губернатора. Согласно одной из версий, была его любовницей, и покушение не имело отношения к политике, а было совершено по личным мотивам. Была схвачена на месте и приговорена к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Освобождена после Февральской революции 1917 г. Приехав в Петроград, примкнула к левому крылу партии эсеров и вскоре стала его лидером. Выступала за сотрудничество с большевиками. Явилась инициатором создания партии левых эсеров в ноябре 1917 г. и фактически возглавила эту партию. В апреле 1918 г. перешла в политическую оппозицию. В начале июля 1918 г. была обвинена в подготовке мятежа левых эсеров против большевистской власти, арестована и приговорена к одному году заключения, однако вскоре выпушена на свободу. В следующие годы подвергалась многочисленным арестам и ссылкам. Арестованная в 1937 г., была приговорена к 25 годам заключения. Расстреляна в сентябре 1941 г. под Орлом по личному приказу Сталина, оформленному постановлением Государственного комитета обороны СССР.

[62] Архив Троцкого. Фонд 13. Т-564.

[63] См.: HilgerG., Meyer A.G. The Incompatible Allies. A Memoir-History of German-Soviet Relations 1918–1941. New York, 1953. P. 9.

[64] По сведениям 1-го издания Большой советской энциклопедии.

[65] См. HilgerG., Meyer A.G. The Incompatible Allies. P. 9.

[66] Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. Париж, 1980. С. 258.

[67] А. Солженицын пишет, что в 1925 г. Блюмкин «написал так называемое предсмертное письмо Савинкова, по заданию ГПУ. Оказывается, когда Савинков был в заключении, Блюмкин был постоянно допущенное к нему лицо — он «развлекал» его вечерами… Это и помогло Блюмкину войти в манеру речи и мысли Савинкова…» (Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1956. Париж, 1973. Т. I. С. 374).

[68] Троцкий Л. Материалы и документы по истории Красной армии: В 3 т. Как вооружалась революция (на военной работе). Т. 1. Тысяча девятьсот восемнадцатый год. М., 1923. С. 7.

[69] Там же. С. 8.

[70] Трилиссер Меер Абрамович (псевдоним в Коминтерне Москвин Михаил Александрович) (1883–1940) — социал-демократ с 1901 г. Позже — большевик. После 1917 г. руководил большевистской разведывательной службой на Дальнем Востоке. В 1921 г. — комиссар Дальневосточной республики по Амурской области. С 1922 г. — руководитель Иностранного отдела ГПУ. С 1926 г. — заместитель председателя ОГПУ. В 1930–1934 гг. — заместитель наркома рабоче-крестьянской инспекции РСФСР. С 1935 г. работал в Исполкоме Коминтерна, являлся членом Президиума и кандидатом в члены Секретариата. Курировал работу спецслужб Коминтерна. Арестован в 1938 г. и расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.