Я вяло улыбнулся:
– Знаю.
Мы вернулись в гостиную.
На следующее утро мы проснулись, позавтракали на скорую руку, поехали побродить по торговым рядам и попали на утренний сеанс дерьмового научно-фантастического фильма. Когда он кончился, мы вышли на солнечный свет. Филипп заморгал, вытащил темные очки и надел. После минутной паузы он предложил:
– Поехали ко мне.
Мы вдруг затихли.
К нему домой.
К Филиппу.
Я видел, что другие поражены не меньше меня. За последние месяцы мы постепенно привыкли гостить друг у друга. У каждого, кроме Филиппа. Конечно, для этого были причины. Хорошие причины. Логичные. Но у меня всегда было чувство, что Филипп подстраивалтак, чтобы к нему заезжать оказывалось неудобным, что он, по какой-то странной причине, не хочет, чтобы мы видели, где он живет. Подозреваю, что это чувство было у всех.
Филипп лукаво покосился на меня:
– Если не хочешь, можем поехать к тебе.
– Нет-нет, – торопливо возразил я. – К тебе – это отлично.
Он хихикнул, явно радуясь моему остолбенелому удивлению.
– Я так и думал.
И мы поехали к нему.
Не знаю, чего я ожидал, но это был не одинокий дом при дороге. Дом стоял в Анахейме, в типично среднем районе, окруженный рядами других домов точно такого же вида. Филипп заехал на подъездную дорожку, припарковался, и я встал за ним. Остальные поставили машины на улице.
Я был... ну, разочарован. После всех этих ожиданий, этой таинственности, я ожидал чего-то другого. Чего-то большего. Чего-то лучшего. Чего-то, что действительно стоило бы тайны.
А может, именно поэтому он и таился.
Не дожидаясь нас, Филипп вышел из машины, прошел к двери, открыл ее и вошел. Я поспешил за ним.
Интерьер дома был столь же разочаровывающим. И даже более, если это возможно. В большой тусклой гостиной было удручающе мало мебели. Были часы и лампа на простом фанерном столе, неопределенного вида диван, длинный неотделанный кофейный столик и телевизор в деревянном ящике. Точка. На стене висела одна картина – из тех, что продаются прямо с рамами: мальчик идет по сельской дорожке с удочкой на плече, а рядом с ним бежит собака. Других украшений в комнате не было. Все это было чем-то неприятно похоже на что-то из старого дома моих бабушки с дедушкой.
Я ничего не сказал и попытался не выразить эти чувства на своем лице, но внутри у меня была странная пустота. И неприятное, незваное, мелкое чувство превосходства. Я-то думал, что вкус Филиппа будет... отличаться. Будет смелее, новее, моложе. Экстравагантнее, ярче. Что-то в этом роде. Я не ожидал увидеть дом старой леди с мебелью в стиле Джуна Кливера и с его оглупляющей ординарностью.
– Сейчас вернусь, – сказал Филипп и вышел в холл.
Я кивнул. Остальные террористы вошли за мной. И ничего не сказали. Только Бастер разливался, как ему здесь нравится. Я видел, как Джеймс закатил глаза к небу.
Вернулся Филипп.
– Будьте как дома, ребята. В холодильнике есть чего поесть и выпить. А мне только надо кое-что сделать.
Он снова исчез в холле, а Джуниор, Томми и Пит пошли на кухню. Джон включил телевизор, нашел дневное ток-шоу. Я сел на диван.
Рядом со мной на полу, наполовину задвинутая под стол, лежала пачка исписанных листов из блокнота. Верхний лист был похож на черновик отчета или доклада. Я нагнулся, поднял лист и прочел, что осталось после зачеркиваний и вставок: «Мы – благословенные. Нам показали, что мы – ненужные, использованные, выброшенные. Мы освобождены для других, более великих дел».
Это была речь, которую Филипп в тот первый день произнес в «Деннизе». Яркий, взволнованный, вдохновенный экспромт.
Он ее всю написал заранее и выучил.
Я поднял остальные листы и пробежал по строкам: «Мы одной крови. Наши жизни шли параллельными путями»... «Изнасилование – наше законное оружие»... «Такие конторы и сделали нас тем, что мы есть. Против них мы должны направить наш удар».