Я стал смотреть другие картины экспозиции. Передо мной были мировые сокровища, самые утонченные предметы, которые создал человек за всю историю планеты, и все, что я мог в себе вызвать, – наполовину искренний интерес. Мои чувства были заглушены, притуплены самой природой моего существа, тем фактом, что я был полностью и окончательно ординарен.
И экстраординарное не имело надо мной власти.
Это было то, что я предполагал, чего боялся, и пусть это лишь подтвердило мои ожидания, само подтверждение стукнуло, как объявление смертного приговора.
Я снова посмотрел на Ренуара, подошел ближе, стал его рассматривать, изучать, пытаясь заставить себя что-то почувствовать, хоть что-нибудь вообще, изо всех сил пытаясь понять, что люди в этом видят, но это вне меня.
Я повернулся уходить...
...И увидел человека, который смотрел на меня из дверного проема.
Высокий человек с пронзительными глазами, который был в торговых рядах.
Меня окатило волной холода и проняло этим холодом насквозь.
И тут же он исчез за стеной слева от двери. Я бросился к выходу, но там уже и следа его не было.
Только одинокая пара в официальных костюмах шла ко мне от дальнего конца крыла.
У меня возникло искушение спросить охранника, не видел ли он этого человека, но я тут же сообразил, что нет. Он смотрел в зал, в сторону от того места, где человек стоял, и видеть ничего не мог.
Вдруг музей показался мне темнее, холоднее и больше, чем был секунду назад, и, направляясь к выходу через пустые залы, я заметил, что сдерживаю дыхание.
Я боялся.
Я пошел быстрее, желая побежать, но не решаясь, и лишь снаружи, на солнечном свету, в окружении людей я смог дышать нормально.
Глава 17
В понедельник Дэвид ушел. Мне не было сказано, почему, а я не спросил, но стол его был пуст, металлические ящики за его спиной – тоже, и я уже знал, что он больше не работает в «Отомейтед интерфейс». Интересно, уволили его или он сам ушел. Наверное, уволили. Иначе он бы мне сказал.
Или нет.
Что говорят и что хотят сказать – это разные вещи.
Я заметил, что вспоминаю его слова о женщинах, которые он сказал, когда я ему сообщил, что не пытался найти Джейн. Эти слова не давали мне покоя с тех самых пор, толкаясь в подсознании, заставляя меня чувствовать не то чтобы вину, но... ответственность какую-то за то, что она не вернулась. Я минуту подумал, потом встал, закрыл дверь офиса и сел на стол Дэвида, сняв трубку. До сих пор я помнил на память номер того детского сада, и мои пальцы почти автоматически набрали эти семь цифр.
– Можно попросить Джейн? – спросил я у старой женщины, которая сняла трубку.
– Джейн Рейнольдс?
– Да.
– Она уволилась четыре месяца назад. Больше здесь не работает.
Это было как удар копытом под ложечку.
С момента расставания я не видел Джейн, не говорил с ней, никак не общался, но почему-то сама идея, что она поблизости, что она ведет все ту же жизнь, пусть даже меня в этой жизни нет, утешала, успокаивала. Пусть я не с ней, но просто знать, что она есть, было уже легче. И тут я внезапно обнаружил, что она выбросила всю свою прежнюю жизнь, как выбросила меня.
Где она теперь? Что делает?
Я представил себе, как она колесит по стране на заднем сиденье «харлея» какого-нибудь ангела ада.
Нет. Эту мысль я отмел. Джейн так не сделает. А если и да, то это не мое дело. Мы больше не вместе. И у меня нет права быть задетым ее теперешними поступками.
– Алло? – спросила старая женщина. – Вы слушаете?
Я повесил трубку.