Не спеша, наслаждаясь ароматом степи, я отошел метров на триста и залюбовался ярко освещенной прожекторами ракетой. С ИПа слышен усиленный динамиками доклад «минутная готовность». В степи охватывает чувство одиночества, нет никого рядом — только там, впереди, воплотившийся в ракету образ прекрасной мечты. Я подумал: «Если с ней сейчас что-то произойдет, я и еще сотня ее создателей — бессильны прийти на помощь». И произошло! Я определенно накликал беду. Ракета оглушила ревом всех двигателей главной ступени. Очень сильно сказалось сближение с ней на триста метров.
Но что такое? Вижу или догадываюсь, что ближний ко мне боковой блок не уходит вместе со всем пакетом, а, изрыгая пламя, заваливается вниз. Остальные блоки нехотя идут вверх и, кажется, прямо надо мной, рассыпаются. Я плохо соображаю, что куда летит, но чувствую, что один из блоков с ревущим двигателем в ближайшие секунды меня накроет. Бежать! Только бежать! К ИПу — там спасительные окопы! Может быть, успею. В комсомольские времена я неплохо бегал стометровку. Меня прочили одно время в чемпионы 22-го завода по спринту. Сейчас в степи, ярко освещенной факелом летящего на меня ракетного блока, я, вероятно, ставил свой личный рекорд. Но степь — не беговая дорожка. Я спотыкаюсь и падаю, больно ударившись коленом. Позади раздается взрью, и меня обдает горячим воздухом. Рядом падают комья поднятой взрывом земли.
Преодолевая боль в колене, ковыляю в сторону ИПа, подальше от огромного жаркого костра, который пылает рядом с тем местом, откуда я бежал!
Но где другие блоки!? Вон яркое пламя поднимается около МИКа. Неужели какой-то блок ударил по «техничке», там же люди!
Когда доковылял до окопа, из него неожиданно раздался возмущенный женский крик: «Да вылезайте же!» Я узнал голос Ирины Яблоковой — научного сотрудника института Лидоренко. Она у нас считалась главной хозяйкой бортовых аккумуляторов. Окоп был набит до отказа попрыгавшими туда офицерами всех чинов. По одному, смущенно посмеиваясь и отряхиваясь, они выбирались и бежали к машинам, разыскивая попрятавшихся водителей. Яблокова от души хохотала, рассказывая, что не сразу поняла, что происходит. Но вдруг ее кто-то столкнул в окоп, а потом со всех сторон начали наваливаться тела, так, что дышать стало трудно. Мы подошли к машинам «Трала». Оказалось, что доблестная команда телеметристов успела выпрыгнуть из машин и тоже попрятаться кто куда.
Авария причинила много бед, но, по совершенно счастливой случайности, не было ни единой жертвы.
Центральный блок упал и взорвался у самого МИКа — стекла в окнах и двери были выбиты, внутри осыпалась штукатурка. Получил ушибы один офицер, которого взрывной волной ударило о стену.
Воскресенский, увидев как сильно я хромаю, не упустил случая объявить, что в акте аварийной комиссии будет записано: «В числе пострадавших оказался товарищ Черток, который нарушил установленный регламент безопасности и не воспользовался заранее подготовленным командованием полигона укрытием».
— Имей в виду, — сказал Воскресенский, — Королев договорился с Неделиным о специальном постановлении Госкомиссии, обязывающем командование полигона эвакуировать всех подальше, а остающихся на ИП-1 загонять в окопы.
Утром Госкомиссия раздавала поручения по срочному восстановлению всех пострадавших сооружений на старте и техпозиции.
Сильнее других были расстроены Келдыш и вся ученая рать. Они, несмотря на наше сопротивление, настаивали на этих пусках. Теперь на ближайшие годы не было надежды повторить подобный эксперимент.
Королев, казалось, забыл о Луне и погрузился в новые заботы, раздавал поручения, знакомился с документами, подписывал грозные ВЧ-граммы в адрес завода в связи с дефицитом комплектации. ВЧ-граммы за подписью Королева с полигона начинались словами: «Срочно, вручить немедленно…» Дежурная на аппарате ВЧ в Подлипках, приняв такую ВЧ-грамму, была обязана даже ночью разбудить адресата по телефону и эзоповским языком сообщить о содержании.
Подведя итоги потерям от взрыва и пожара, мы ненадолго покидали полигон. В МИКе, несмотря на битое стекло, уже шла разгрузка и установка по рабочим местам следующей ракеты.
«ВПЕРЕД, НА МАРС!…»
Михаил Клавдиевич Тихонравов, с которым я теперь часто встречался, со свойственным ему очень тонким и интеллигентным юмором рассказывал, что в 1932 году, когда он, Королев и Победоносцев работали в московском ГИРДе, всеми уважаемый Фридрих Цандер, приходя утром в подвал на Садово-Спасской, прежде чем сесть за свой стол, восклицал: «Вперед, на Марс!…» Тогда у всех это вызывало иронические улыбки. «Теперь, спустя без малого тридцать лет, Сергей Павлович, больше других посмеивавшийся над марсианским энтузиазмом Цандера, вскоре свои оперативки будет начинать с этого цандеровского лозунга. Думаю, что иронических улыбок у нас не будет», — заключил Тихонравов.
Этот разговор состоялся у меня с Тихонравовым в конце 1959 года, когда действительно началось увлечение Марсом.
Лунные успехи 1959 года создали у планетологов в академических кругах уверенность в перспективах внеатмосферной астрономии. На нас обрушился поток предложений по созданию космических аппаратов для исследований Марса и Венеры, повторению фотографирований и осуществлению мягкой посадки на Луну. Этот ажиотаж разжигался внутриакадемической конкуренцией между астрономами и геофизиками различных школ и направлений. Специалисты по Луне отвергали предложения о посылке аппаратов к Марсу. Сторонники марсианских исследований утверждали, что на Луне делать нечего и вновь открывшиеся возможности ракетной техники должны быть использованы для исследования ближайших планет. Ажиотаж подогревался и зарубежной прессой, в которой появились сообщения, что Америка не потерпит нашего превосходства и уже начала работы над несколькими проектами автоматических межпланетных станций.
Действительно, в США началась серия запусков космических аппаратов «Пионер». Для этих аппаратов в 1958-1959 годах использовались ракеты-носители, у которых первая ступень (с ЖРД) была заимствована у боевой ракеты «Юпитер», а три следующие ступени были твердотопливными. Первые пуски были неудачными, но мы понимали, что американские ракетчики наступают нам на пятки. Ракета «Юпитер» разрабатывалась в США под руководством фон Брауна.
По этому поводу Королев с удовлетворением заметил, что американцы до сих пор не могут обойтись без немцев, а сами ходят в коротких штанишках.
Келдыш и Королев неоднократно вызывались к Хрущеву, который придавал исключительное значение политической стороне космических успехов.
На самом деле Хрущев поддерживал не только космические увлечения Королева и Келдыша. Он потребовал от министра обороны Малиновского и его заместителя Неделина поддержки работ Янгеля по боевым ракетам на высококипящих компонентах. Наши друзья из Днепропетровска рассказывали, что Брежнев — выходец из Днепропетровска, а теперь секретарь ЦК по оборонным вопросам — имеет прямое поручение контролировать ОКБ Янгеля и Днепропетровский ракетный завод и оказывать им помощь. Днепропетровцы хвалились, что имеют теперь своего человека в Президиуме ЦК.
Работы над боевыми уже летающими ракетами Р-7, Р-7А и новыми проектами требовали исключительного напряжения. Военные справедливо упрекали нас в недостаточной надежности, длительном цикле подготовки к пуску и невысокой точности. Мы сами прекрасно понимали эти недостатки.
При использовании ракеты в качестве носителя космического аппарата к двум основным ракетным ступеням боевой Р-7 добавлялась третья, а в перспективе, и четвертая, нужные только для космических пусков. Ракета-носитель космического аппарата оказывалась таким образом более сложной и менее надежной, чем ракета-носитель боевого ядерного заряда.
Ракете Р-7 доверили в ее первородном двухступенчатом варианте вывести первый ИСЗ только на шестом пуске. В трехступенчатом она тщательно проверялась, многократно летала с макетами и собаками, прежде чем ей доверили первого человека.
В четырехступенчатом варианте ракету-носитель под индексом 8К78 сразу нагрузили автоматической межпланетной станцией (АМС) 1М, перед которой стояла задача исторического значения — пролететь вблизи Марса. Было страстное желание опередить американцев и первыми в мире ответить на вопрос: «Есть ли жизнь на Марсе?» Не меньшую славу обещала принести новая ракета-носитель и открытием тайны Венеры. Что скрывается под ее непроницаемым для земных астрономов облачным покровом? Мы спешили, очень спешили.
Возможность быстрого создания автоматических межпланетных станций и четвертой ступени для Р-7 до выхода на Королева с конкретными предложениями обсуждалась Мишиным, Тихонравовым, Бушуевым, Раушенбахом и мною. Тихонравов с проектантами — Рязановым и Максимовым — исследовали возможные компоновки и потребные веса. Раушенбах с Легостаевым, Башкиным и Князевым изобретали — подчеркиваю, именно изобретали — схемы ориентации для проведения коррекций, наведения фотоаппаратов на планеты и остронаправленной антенны на Землю. Отрываясь от захлестывающего потока текущих дел по ракете Р-9, кораблям-спутникам и повторным пускам к Луне, я часто обсуждал в НИИ-885 с Рязанским и Богуславским варианты радиосистемы для связи и получения информации с расстояний в сотни миллионов километров. Только что мы гордились рекордом дальности связи чуть более 300 тысяч километров, а теперь надо гарантировать 300 миллионов километров. Среди электриков нашлись два энтузиаста — Александр Шуруй и Виталий Калмыков, которым я поручил вместе с проектантами обсудить проблему системы электроснабжения на год полета и, это я потребовал ультимативно, проектировать единую комплексную электросеть всего АМСа. Герман Носкин с Николаем Рукавишниковым получили задание придумать такое ПВУ, чтобы была возможность оперативно задавать разные временные последовательности команд на борту. К сожалению, мы внедрили этот прибор только после отказа ПВУ разработки СКБ-567 на «Венере-1».
Михаил Краюшкин, считавший вместе со своими фанатиками-»антенщиками», что вся сила радиотехники в антеннах, после неуверенной связи при передаче фотографии обратной стороны Луны, мечтал создать первую космическую параболическую остронаправленную антенну.
Мишин с Бушуевым поручили Святославу Лаврову с Рефатом Аппазовым продумать оптимальную схему межпланетного перелета. Эту работу по просьбе Тихонравова параллельно в ОПМ начал и Дмитрий Охоцимский. Очень быстро выяснилось, что ни один из появляющихся в ближайшее время вариантов трехступенчатой Р-7 не способен вывести к Марсу или Венере сколько-нибудь приличную массу. А нам уже тогда было ясно, что до второй космической скорости потребуется разогнать ну никак не менее полутонны!
Мишин первый загорелся идеей водрузить на трехступенчатой «семерке» еще одну — четвертую — ступень. Открывалась возможность реализовать идею создания нового кислородно-керосинового двигателя для этой ступени.
Самым трезвомыслящим среди нас — заместителей Королева -считался Сергей Охапкин. Он отвечал за работу конструкторских отделов, выпуск основной рабочей документации для производства, непосредственно занимался проблемами прочности конструкции ракеты. Даже он без колебаний согласился с идеей четвертой ступени.