Ракеты и люди. Фили-Подлипки-Тюратам: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще одну сенсацию произвел приземлившийся у нас ТБ-3, который был оборудован совершенно секретным автопилотом. Пневматический автопилот пугал своей сложностью и на серийные самолеты так и не был внедрен. Для навигации ночью и в условиях сложного полета на самолеты командиров устанавливались первые радиополукомпасы и приемники сигналов радиомаяков.

Все это новое оборудование прибавило столько отказов, что аэродром был уставлен десятками несданных самолетов. Я был произведен в должность электрорадиотехника и отвечал за установку, регулировку и сдачу радиооборудования.

В январе — феврале 1934 года проходил XVII съезд ВКП(б) — он был объявлен съездом победителей. Второй пятилетний план по всем показателям был выполнен досрочно — сталинская политика превращения страны из отсталой аграрной в мощную индустриальную державу нашла единодушную поддержку съезда. Миткевич была делегатом съезда от Московской городской организации. Об итогах съезда и своих впечатлениях она отчитывалась на партийном активе.

Я был в опале и на активе не присутствовал. Но вскоре на аэродроме при очередном обходе Миткевич, собрав мастеров и бригадиров, устроила разнос по поводу задержки сдачи самолетов. Ссылаясь на решения съезда, она требовала от всех нас самых героических усилий для разгрузки летного поля.

После общего разговора Миткевич, отведя меня в сторону, спросила, почему я не обжаловал решение парткома. «Дело в том, — объяснила она, — что комиссия по чистке снять такое свежее и строгое взыскание не рискнет. Скорее всего, тебя просто исключат из партии».

Появилась новая забота. Изучив процедуру обжалования решений первичной организации, я пошел по ступенькам. Первой была районная «тройка» по рассмотрению персональных дел. Затем ее решение утверждало бюро райкома в знакомом особняке на Зубовском бульваре. Этого оказалось недостаточным, и я предстал перед общемосковской «тройкой» на Старой площади. Трем старым большевикам я показался неопытным младенцем. Они, прочитав мораль, великодушно заменили мне «строгий с предупреждением и занесением…» на просто «строгий выговор». Комиссия по чистке, ознакомившись со всеми протоколами, прослушав мою исповедь и хвалебные отзывы беспартийных мастеров, «очистила» меня окончательно, сняв партийное взыскание.

Теперь все свободное от работы время у меня занимала проблема изобретения простого и надежного электробомбосбрасывателя. Откуда и каким образом снисходит озарение на изобретателя, объяснить трудно. Прежде всего необходимо желание во что бы то ни стало придумать то, чего еще нет, или заменить существующее на гораздо лучшее. Вторым условием является компетентность — безусловное понимание целевой задачи и знание предмета изобретения. Третьим условием я бы назвал эрудицию, избавляющую автора от изобретения вечного двигателя или велосипеда. При всем этом необходимо обладать способностью критически оценивать предлагаемую альтернативу раньше, чем приходить в телячий восторг от собственной гениальности. Наконец, когда уже самому изобретателю все ясно, все написано и рассчитано, даже прошло экспертизу и нет сомнений в новизне и преимуществах, начинаются самые трудные этапы: реализация, экспериментальная отработка, внедрение. В этом принципиальное отличие творчества изобретателя и инженера от труда поэта или художника.

Предложенный мною электробомбосбрасыватель я назвал электронным. Вместо сложного электромеханического часового механизма для выбора временных интервалов при серийном бомбометании я придумал электронное реле времени с широким диапазоном регулирования времени срабатывания. Пришлось выдумать и схему, превращающую реле времени в генератор импульсов. Вместо сложнейшего механизма для выбора нужных бомбодержателей я использовал простой и дешевый искатель, применяющийся на АТС. Когда все вместе, с ртутным тиратроном, собранное и спаянное на листе фанеры, начало функционировать, военное представительство завода доложило о моей самодеятельности в отдел вооружения УВВС.

После объяснений на Варварке, где в то время размещалось УВВС, возглавляемое Алкснисом, меня с соответствующим отзывом отправили в дом на Красной площади, где размещалось Управление военных изобретений. Начальник управления Глухов через несколько дней вызвал меня и сообщил, что получено согласие самого Тухачевского финансировать разработку и изготовление опытных образцов по договору, который должно заключать УВВС.

В августе 1934 года, выдержав конкурсный экзамен, я наконец-то стал студентом МЭИ — Московского энергетического института имени В.М. Молотова. По материальным соображениям бросать работу я не хотел и начал учебу на вечернем факультете — без отрыва от производства. МЭИ, выделившееся из МВТУ года три тому назад, был разбросан по разным зданиям в районе Коровьего брода и улицы Радио. Метро еще только строилось. После 420 минут в смену от Филей до МЭИ я добирался полтора часа, по дороге утоляя голод в трамваях.

Занятия на вечернем факультете начинались в 18 и заканчивались в 22 часа. Каждый студент уже имел трех-четырехлетний производственный стаж. На собственном жизненном опыте мы убедились, насколько важно получить систематизированные знания по основам наук. Именно это желание подняться выше повседневных приземленных забот заставляло внимательно слушать лекции, не засыпать на семинарах и вносить рационализацию в лабораторные работы. Профессора и преподаватели понимали, что имеют дело не со школьниками, а с квалифицированными рабочими, техниками и конструкторами-практиками. В учебном процессе устанавливалась своеобразная общность интересов. Разрядка наступала во время коротких перемен. Тут мы, по всем показателям взрослые люди, буквально стояли на голове, не взирая на призывы деканата не хулиганить и вести себя более сдержанно.

В самом конце года, освоившись в институте, я обнаружил сектор научно-исследовательских работ, выполняющий различные заказы промышленности. После недолгих переговоров начальник большой электромашинной лаборатории согласился организовать у себя маленькую спецлабораторию для разработки моего электробомбосбрасывателя. Никакого отношения к мощным электрическим машинам эта работа не имела, но привлекал договор с престижнейшим и влиятельнейшим в те годы Управлением Военно-Воздушных Сил.

По просьбе Управления военных изобретений я был откомандирован с завода в распоряжение УВВС и возглавил спецлабораторию МЭИ. Кроме меня в штат лаборатории был зачислен один механик. Механик был из числа тех, о которых говорят «золотые руки». Ему было далеко за пятьдесят, и ко мне он относился покровительственно. Он начал с того, что предложил мне вовсе не являться в лабораторию ежедневно. Он сделает все сам, если я толком смогу объяснить, где висят эти самые бомбы, которые надо сбрасывать то по одной, то все сразу. В конце концов мы нашли общий язык. Днем работали вместе в маленькой комнатушке, на двери которой появилась надпись: «Спецлаборатория. Вход строго воспрещен». Вечером я переходил в другое здание и погружался в студенческие заботы.

В этот период мне пришлось для консультаций и заказа новых деталей побывать во многих научных учреждениях, на заводах Москвы и Ленинграда. Были встречи с очень интересными людьми, общение с ними обогащало новыми идеями, а иногда заставляло пересматривать прежние увлечения.

В лаборатории электронной автоматики Всесоюзного электротехнического института (ВЭИ), на заводах «Светлана» и «Красная Заря», в аппарате УВВС, в Институте телемеханики я встречался с людьми, которые давали советы и бескорыстно помогали. Случилось так, что через три-четыре года мне снова потребовались встречи с некоторыми из них. Ясвоин — директор «Светланы», Олехнович — начальник лаборатории ВЭИ, Вазингер — военный инженер в УВВС, Глухов — начальник Управления военных изобретений, — все они исчезли в 1937 году. Когда мне говорили: «Он здесь больше не работает», надо было понимать, что больше задавать вопросы не стоит.

Мне был нужен особо устойчивый к температурным перепадам тиратрон; который разработали в Ленинградском НИИ телемеханики. Это была лампа с аргоновым наполнением. Получив необходимые письма от отдела военных изобретений наркомвоенмора, я отправился в Ленинград для добывания тиратрона и заодно консультации по сегнетовой соли.

Несмотря на мою возрастную и служебную несрлидность, письма высокой военной инстанции производили свое действие. Письма были отпечатаны на бланках Управления военных изобретений при начальнике вооружений Красной Армии. Все, кому были адресованы подобные письма, знали, что начальником вооружений был заместитель наркома маршал Тухачевский. Поэтому директора институтов и заводов, с кабинетов которых я начинал хождение за комплектующими для своего бомбосбрасывателя, ни разу не отказывали.

Разработчик тиратрона Егоров-Кузьмин, известный в те времена специалист, потратил два дня, чтобы проверить пригодность своего тиратрона для моей схемы. Он снабдил меня парой готовых и пообещал изготовить еще пяток других, более надежных.

Во время этой же командировки я имел встречу с молодым Курчатовым. Эта встреча была делом случая. Если бы Курчатов не стал через 20 лет всемирно известным ученым, я не упомянул бы о ней, так же как не упоминаю о сотнях других встреч. Но лучше все по порядку.

НИИ телемеханики находился в Лесном, рядом с Физико-техническим институтом. По моей просьбе Егоров-Кузьмин взялся проводить меня в Физтех и найти нужных людей для консультации по поводу пьезокристаллов. Я был кому-то представлен в каком-то кабинете, предъявил монографию Курчатова «Сегнетоэлектрики» и объяснил, что мне пока требуется только консультация. Начались поиски авторов. Вскоре выяснилось, что одного из авторов, а именно Неменова, вообще нет, а Игорь Курчатов в отлучке, но завтра будет.

Назавтра действительно состоялась встреча. В лабораторию к Курчатову меня не пригласили. Он вышел ко мне в вестибюль. Высокий, стройный брюнет, очень скромно одетый, внимательно смотрел на меня темными спокойными глазами. Он поинтересовался, кто я и в какой консультации нуждаюсь.

Я уже поднаторел на всякого рода объяснениях экспертным комиссиям и специалистам различных уровней. Вытащив из папки потрепанную электрическую схему, начал объяснять принцип и преимущества предлагаемого способа зажигания. Когда дело дошло до гвоздя программы — кристалла сегнетовой соли, Курчатов меня перебил. Он все понял гораздо раньше, чем я планировал, готовя свой многословный доклад, и спросил: «Так это устройство должно безотказно работать на авиационном или автомобильном моторе и терпеть то жар, то холод, так?» Я подтвердил, что так.

Не могу воспроизвести по памяти дословно приговор, вынесенный моему уже общепризнанному изобретению. Но смысл был такой: Комитет по делам изобретений совершенно правильно выдал мне авторское свидетельство. Это признание моего приоритета по практическому использованию пьезоэлектрического эффекта в авиационной и автомобильной технике. Принципиальные возможности такого использования, по его мнению, не вызывают возражений. Но практическая реализация дальше лабораторного образца не имеет смысла. Кристаллы сегнетовой соли очень непрочны, чувствительны к перепадам температуры и влажности. Мое предложение преждевременно. Вот когда появятся новые пьезоэлектрические материалы, тогда имеет смысл работать над реализацией этой идеи. А сейчас ее можно только скомпрометировать.

Курчатов похвалил принцип и похоронил надежды на реализацию изобретения. Сделал он это доброжелательно, спокойно уверил меня, что время для создания такой системы еще придет.

Я не очень расстроился. В тот период я был настолько погружен в создание своего бомбосбрасывателя, что постепенно остыл к системе пьезоэлектрического зажигания. Только когда требовалось написать перечень изобретений в анкетах, копался в бумагах и отыскивал номер авторского свидетельства. А ведь зря. Курчатов оказался прав. Появились лет через десять-двенадцать новые материалы — пьезокерамики. Теперь каждая хозяйка имеет возможность зажечь горелку газовой плиты искрой безотказной пьезоэлектрической зажигалки. На кухонную зажигалку я не догадался получить авторское свидетельство. Мой внук, которому я рассказал эту историю в связи с объяснением принципа действия кухонной искровой зажигалки, только и сказал: «Эх, деда, деда».

Фамилии создателей нашего атомного оружия и всех ученых, имевших отношение к проблемам ядерной науки, до начала пятидесятых годов были надежно засекречены. Даже мы, ракетчики, имевшие высокую форму допуска к секретным работам, до поры не ведали, кто и что делает в атомном королевстве. Только после официального сообщения в августе 1949 года о появлении нашей атомной бомбы я услышал фамилию — Курчатов. Вскоре на одно из очередных испытаний атомной бомбы на Семипалатинский полигон получили приглашение Королев и Мишин. Вернувшись, Королев, полный впечатлений, рассказывал, что руководит всеми проблемами «Черная борода» — академик Игорь Васильевич Курчатов, в то время уже дважды Герой Социалистического Труда.

Только после этого я наконец вспомнил, что встречался с неким Курчатовым, работавшим в Ленинградском физико-техническом институте. Дома я отыскал в своей книжной свалке чудом уцелевшую после многочисленных переездов тонкую книжку-монографию «Сегнетоэлектрики» — авторы И.В. Курчатов и Л.М. Неменов. Все сходилось. Тот самый Курчатов, консультацию которого по поводу своего очередного изобретения я получил в 1934 году.

Между тем на заводе готовилась сенсация международного масштаба. В ноябре 1934 года в Париже открывалась Всемирная авиационная выставка. Для полета в Париж на выставку были подготовлены ТБ-3 в «экспортном» исполнении. С них сняли все вооружение. Установили новое радиооборудование. Приборные панели пилотов и бортмехаников были заменены на более нарядные. Все, что можно было, во внутреннем оборудовании хромировали или покрывали лаком «мороз». Одним словом, наш мрачный темно-зеленый бомбовоз превратился в комфортабельный оранжево-голубой самолет с самым современным навигационным оборудованием.

Советская делегация вылетела в Париж во главе с Миткевич. Ольга Миткевич, руководитель советской делегации, бывший работник Коминтерна, владевшая тремя европейскими языками, директор крупнейшего в Европе авиационного завода, вызывала во всех слоях французского общества сильнейший интерес. Для французских коммунистов это было прекрасным источником наглядной агитации и пропаганды. Советский павильон пользовался наибольшим вниманием. Миткевич проводила многочисленные пресс-конференции, посещала рабочие клубы, встречалась с представителями деловых кругов. Это были звездные часы ее жизни. Но история вмешалась в ее судьбу.

1 декабря в Ленинграде был убит Киров. Миткевич поняла, что это убийство будет иметь тяжелые последствия для партии и страны. Она прервала свое пребывание в Париже и срочно вернулась в Москву.