— В голове волка кости всегда найдутся!.. — загадочно ответил Тухтача. А получил он их давно, в подарок от русского солдата.
Наступило молчание, каждый думал о своем.
— Удивительно устроен человек! Как бы ни был голоден, а чуть насытится — доволен. Папиросы, конечно, не заменяют чилим, но хоть отбивают тоску по нем. Спасибо, друг! Но кончайте курить поскорее, а не то Махсум увидит… Он и расстрелять за это способен!..
— Расстрелять? — изумился Сангин. — За курение?
— Ну да! В месяц рамазана нарушить пост… — сказал, посмеиваясь, Тухтача.
— Разве сам Махсум такой праведник? Да и кто об этом думает после революции?
Орзукул снова с опаской оглянулся и тихо сказал:
— Недаром его зовут Махсум. Он соблюдает закон: вина не пьет, в азартные игры не играет, по пять раз в день молится… В бога верит. Правда…
Тут Орзукул осекся и замолчал.
— Я эту «правду» знаю, — все так же насмешливо сказал Тухтача. — Вместо вина он пьет кровь… Пять раз намаз совершит, а потом пять раз прелюбодействует, чужих жен совращает!.. Верно я говорю?
— За такие слова, если Махсум узнает, он тебя повесит. Остерегись, он сейчас особенно лютует, — все так же тихо сказал Орзукул.
— Пусть лютует! Если станет меня допрашивать, скажу, что так творил наш десятник.
— Ну и ну! — воскликнул Орзукул. — Недаром говорится: «С кем поведешься, от того и наберешься… От луны посветлеешь, а от котла почернеешь». Чего хорошего ждать от тебя, негодник!
— Ваша правда! — сказал Сангин. — Но тебе не удастся оговорить Орзукула, я засвидетельствую, что это твои слова, и добавлю, что ты нам дал папиросы.
— Я говорил правду, вы это знаете. Согласились бы со мной и помалкивали… А то пугать стали: повесят, мол…
Услышав чьи-то шаги во дворе, все замолчали. Вскоре появился Сайд Пахлаван.
Здравствуйте, львята, — приветливо сказал он. — Какие новости?
Никаких новостей, — ответил Орзукул. — Может, вы нам их принесли?
В— доме все спокойно. Наш «молодой» пребывает на женской половине. Окилов ушел. Исмат-джан у себя…
— «Молодой» на женской половине? Я слышал, что у его новой жены ость муж, — сказал Сангин.
— Правильно узбеки говорят: лошадь принадлежит тому, кто на ней ездит… Есть ли муж, нет ли — не важно!
Тут вскочил Тухтача.
— А ведь обещали, что при Советской власти насилия не будет… Сайд Пахлаван опасливо оглянулся.
— Эх, братец, нехорошо так! Ты ведь не только себе, но и всем нам повредить можешь. К чему зря болтать! Это не наше дело. Исполняй свои служебные обязанности, и все!
— Да, да, — подхватил Орзукул, — больно он свой язык распускает. Я ему твержу, твержу — напрасно!
— Ну хорошо, больше не буду. Не стану спрашивать, а если спросят, почему молчу, скажу, что голова мне дороже.
— Вот это дело! — обрадовался Сайд Пахлаван. — Слова должны быть к месту. Что, из наших басмачей появлялся кто-нибудь?
Орзукул понял тайный смысл вопроса.
— Нет, — сказал он, усмехнувшись.
— А чего им приходить? — проворчал Тухтача. — Наедятся на даровщину плова, хлеба и дрыхнут…