— Не хочу быть ни царским зонтом, ни тенью от стены. Я люблю тебя, очарован тобой и никого знать не хочу!
Весной 1896 года в семье Шомурадбека появилось еще дитя — дочка, которую назвали Хамрохон.
— У тебя до сих пор не было дочерей, — говорил довольный Шомурад-бек, — ты была одна у нас женщина, а теперь у тебя подруга, красивая, как ты.
— Какой араб хулит свое кислое молоко? — смеялась жена. — Вы хвалите, потому что это ваша дочь!
— Нет, ты только посмотри на нее!
Это будет пери, а не девушка! И в самом деле, Хамрохон стала пери-девушкой. Всякий, кто видел ее еще в десятилетнем возрасте, изумлялся ее красоте. Черные манящие глаза, черные брови, сросшиеся и изогнутые, как тетива лука, — так уже сотни лет рисуют поэты брови своих возлюбленных, — рот, подобный бутону розы, маленькая родинка в уголке губ… Как будто про нее сказал Саади:
Жена Шомурадбека рано начала учить дочь грамоте. Подражая матери, Хамрохон увлекалась стихами и пением, ее приятный голос выделялся среди голосов подруг. Ее начитанность и остроумие порой ставили в тупик даже взрослых. Самым любимым ее занятием была игра «байта-барак»: играющие состязались в знании стихов. Она была любимицей в семье, никто ни в чем не мог ей отказать, никто не говорил ей грубого слова. Отец и мать ласкали, говорили с ней всегда нежно, дрожали над ней.
Когда Хамрохон исполнилось двенадцать лет, Шомурадбек, войдя в комнату дочери, увидел, что она лежит и плачет. Он растерялся, не знал что делать.
— Что с тобой, Хамрохон? Отчего ты плачешь? — заговорил он. Хамрохон заплакала еще сильнее.
— Ну, говори же, не мучь меня! Что случилось? Где твоя мать?
— В баню ушла, — с плачем ответила Хамрохон.
— Так ты поэтому плачешь?
— Нет! — Хамрохон повернулась к отцу спиной.
Хамрохон еще несколько раз всхлипнула, потом встала, вытерла слезы и сказала:
— Лейли умерла!
— Кто умер? Какая Лейли? — удивился Шомурадбек.
— Лейли, да! — подтвердила Хамрохон. — Возлюбленная Меджну-на! — Нагнулась и взяла с подушки книгу.
Шомурадбек наконец понял, о чем говорит дочь, и громко расхохотался.
— О, дай бог тебе долгой жизни! — проговорил он отсмеявшись. — Ну разве из-за этого плачут? Это же выдумка, сказка! Кто такие Лейли и Меджнун? Это что за книга? Навои, что ли? А, Низами! Низами хорошо пишет; когда-то и мать твоя плакала над ним. Особенно над стихами:
— Ну, — сказала с упреком Хамрохон, — это вы не то читаете…
Вы вот это прочтите, сами заплачете!
И она показала страницу. Шомурадбек прочел то место, где Лейли говорит матери, умирая: Что делать, мать?! Ведь молодая лань Всосала яд с твоим же молоком?!
— Хватит, хватит! — закричала Хамрохон, вырывая книгу из рук отца. — Хотите, чтобы я опять заплакала!
На этот раз и у отца навернулись слезы на глаза. Не от чтения стихов Низами, нет, это были слезы радости. Да, Хамрохон становится похожей на мать. Любовь к поэзии, впечатлительность, тонкость чувств, изящество — все, все, как у матери!
«Сто раз благодарю тебя, боже!» — сказал про себя Шомурадбек, обнял дочь и расцеловал ее в пылающие, залитые слезами щеки.
— Да, — сказал он, вспомнив. — Оставим стихи, поговорим о тое.
— О каком тое?
— О тое по случаю рождения твоего племянника! — сказал весело Шомурадбек. — О тое твоего пирмастского племянника.
— В самом деле будет той? — обрадовалась Хамрохон. — Там певицы, наверное, будут. Они хорошо поют… Я люблю пение.
— Да, если богу будет угодно! Твоя мать сказала, что на будут и танцовщицы Тилле и Каркичи, и даже, кажется, сама Анбари Лшк.