Рассказы: читать начало книги онлайн

— Я брошу работать и попробую сколотить деньжат, — сказал Митчелл, выплескивая остатки чая из жестяной кружки и протягивая руку за чайником. — Это была величайшая ошибка моей жизни; не потрать я столько времени и энергии на работу и на поиски работы, я был бы теперь обеспеченным человеком.

— Джо! — добавил он громче, снисходительно приспосабливаясь к моему лесному невежеству. — Я не собираюсь больше натирать мозоли, я попробую зашибить копейку.

В тот вечер я не был настроен отзывчиво, но я закурил и уселся поудобнее, прислонившись спиной к дереву, а Джек положил руки на колени и задумчиво продолжал:

— Помню, как я в первый раз поступил на работу. Я был тогда еще мальчишкой. Мать все подыскивала для меня место. Может быть, она думала, что я оробею и у меня не хватит духа войти туда, где требуется мальчик, что я не сумею постоять за себя, — вот она и помогала мне и опекала меня, как могла. Боюсь, что я не всегда был достаточно благодарен ей. Я всегда был неблагодарным мальчишкой, как большинство мальчишек, — но в остальном я был неплохим парнишкой, не хуже всех других. Иногда я почти жалею, что был таким хорошим. Мои родичи ценили бы меня гораздо больше и обращались бы со мной лучше, и кроме того — как приятно иной раз сидеть, глядя, как солнце садится в чаще зарослей, и вспоминать о том, каким негодяем ты был в детстве, как зря прожил жизнь, как своим поведением ты разбил сердца родителей, и чувствовать приличествующее раскаяние, горечь и запоздалые угрызения совести.

Ну да ладно!.. Обычно я действительно немного стеснялся войти в дверь конторы или магазина, которым требовался «крепкий подросток» или «старательный мальчик» для услуг. Хотя, несомненно, я был достаточно крепким подростком и старательным мальчиком — по’ крайней мере в некоторых отношениях, — но мне не нравилось, когда об этом говорилось в объявлении на витрине, и я не хотел оказывать услуги в тесной лавке, на знойной, пыльной улице — особенно в погожее утро, когда огромные, искрящиеся на солнце волны накатываются на пляж в Бонди или в Куги и когда я мог отлично провести время купаясь… я дал бы многое, чтобы оказаться там сейчас…

Митчелл поглядел на раскаленную песчаную равнину, которую нам предстояло одолеть на следующий день, и вздохнул.

— Сперва я устроился на фабрике варенья. На объявлении в окне было написано просто: «Требуется мальчик», и я решил, что это мне подойдет. Меня поставили чистить персики; и как только мастер повернулся ко мне спиной, я выбрал подходящий персик и надкусил его. Эти персики были пропитаны солью, или кислотой, или еще чем-то таким — так нужно для их обработки, — и мне пришлось выплюнуть его. Тогда я взял апельсин у мальчика, который их резал, но апельсин был горький, и я не мог его есть. Я понял, что меня здорово надули. Я попался, и надо было выбираться любым способом. Утром я оставил куртку внизу в конторе, а там были мастер и сам хозяин, так что мне пришлось проработать на этой фабрике битых два часа. Это были, пожалуй, самые длинные два часа в моей жизни. Наконец мастер поднялся к нам, и я сказал ему, что мне на минутку нужно спуститься вниз, я проскользнул вниз, подождал, пока хозяин отвернется, схватил куртку и дал тягу.

Потом я устроился на фабрику циновок, — вернее, меня устроила туда тетка. Ни ковры, ни циновки меня нисколько не интересовали. Хуже всего было то, что хозяин, казалось, не хотел меня отпускать, и я еле добился, чтобы он меня уволил. Но после этого он увиделся кое с кем из моей родни и на следующей неделе взял меня обратно. В субботу он уволил меня окончательно.

Следующее место я нашел себе сам. Я не торопился; я долго взвешивал — и выбрал то, что мне подходило. Я устроился на конфетную фабрику. Я думал, что мне там понравится, — так оно и было… некоторое время. Мне поручили составлять и размешивать леденцовую массу в цеху ююбы[1], но мне так осточертел ее запах, и я так объелся этими и всякими другими леденцами, что вскоре захотел перемены; поэтому я поругался со старшим мастером цеха, и хозяин меня выгнал.

Потом я устроился в бакалейный магазин. Решил, что там у меня будет больше разнообразия. Но однажды хозяин целый день отсутствовал — кажется, заболел, и я продал много товару дешевле, чем следовало. Просто не знал. Когда покупатель заходил и спрашивал что-нибудь, я заглядывал в витрину, находил там нужную этикетку с ценой и по этой цене продавал товар первого сорта; раз или два я по ошибке сделал наоборот и потерял несколько постоянных покупателей. День был жаркий и томительный; мало-помалу мне стало скучно, и меня начало клонить ко сну. Я заглянул за угол и вдруг вижу — идет китаец. Я достал жестяной садовый насос, наполнил его соленой водой из бочонка с маслом и, когда китаец поравнялся с дверью, изо всей силы пустил ему струю прямо в ухо.

Китаец поставил на землю свои корзины и двинулся на меня. Для своих лет я был сильным парнем и думал, что умею драться, но он здорово меня отлупил.

Это было все равно что схватиться с молотилкой. Дело кончилось бы для меня плохо, не вмешайся хозяин соседней лавки. Он рассказал обо всем моему хозяину, и тот меня сразу выгнал.

После этого я сделал перерыв года в полтора. Я подрастал, был счастлив и доволен, как вдруг моей замужней сестре вздумалось переехать в город и вмешаться в мою жизнь. Я не любил своих замужних сестер, хотя всегда отлично ладил с зятьями и хотел только, чтобы их было побольше. Замужняя сестра является, устраивает в доме генеральную уборку, перетряхивает твои вещи, находит трубку, — табак и все прочее, картинки от папиросных коробок и «Дэдвуда Дикса», которого ты так запрятал, что мать и тетка в жизни не нашли бы его, и затем заявляет:

— Мама, почему ты не заставишь этого мальчишку пойти работать? Какой срам, что такой большой парень растет бездельником. Он портится прямо на глазах.

Она всегда старается доказать, что ты лгун, и пытается убедить в этом мать. Моя замужняя сестра устроила меня к аптекарю, с женой которого она была знакома.

Работал я там неплохо, и со временем меня перевели в провизорскую. Но потом туда же перевели еще одного мальчишку, с которым мы были приятелями, — и это было ошибкой. Тогда я так не думал, но теперь я это понимаю. Мы устраивали разные штуки, смешивали химикалии, которые не полагается смешивать, чтобы посмотреть, что из этого получится, и несколько раз чуть не взорвали аптеку, а однажды подожгли ее. Но провизоры нас любили и все улаживали. Как-то мы поймали большую черную собаку и, решив вечером отвести домой, тайком провели ее наверх и привязали на плоской крыше, снаружи лаборатории. Пес был чуточку шелудивый и больной с виду, поэтому мы дали ему дозу какого-то средства; а он перескочил через перила и съехал по покатой железной крыше прямо на почтенного горожанина, который был знаком с моей семьей. Мы страшно перепугались и никому ничего не сказали. Никто, кроме нас, этого не видел. Собака не растерялась и тут же исчезла, а почтенного горожанина подняли и увезли домой в кебе. И, по слухам, жена устроила ему головомойку за то, что он в таком отвратительно пьяном виде среди бела дня вышел на главную улицу.

Он, я думаю, до конца своих дней так и не понял, был ли он действительно пьян и что, собственно, произошло, — в то утро он и в самом деле пропустил пару рюмок, так что ничего страшного во всем этом не было. Только пес от нас удрал…

Однажды я спустился на склад и увидел, что там в банках с водой лежит фосфор. Мне захотелось показать привидение моему приятелю Билли, поэтому я стащил кусок фосфора и сунул в карман штанов.

Я стал под кран и облился. Фосфор прожег мне карман и упал на пол. В тот вечер меня отправили домой с примочкой из известковой воды и масла на ноге, и в хозяйских брюках, которые были на пол-ярда длиннее, чем надо; и вообще я чувствовал себя очень скверно. Они сказали, что это на время прекратит мои штуки, — и так оно и было. Рубец у меня на ноге останется до самой смерти и, если уж на то пошло, еще два-три дня после.

На этом месте я заснул, предоставив дослушивать рассказ щенку Митчелла.

Перевод М. Ермашевой

Стрижка собаки повара

Это был самый обыкновенный маленький пес — помесь пуделя неизвестно с чем, весь заросший длинной грязно-белой шерстью, особенно густой над глазами, которые поблескивали сквозь нее, словно черные бусины. К тому же у него, вероятно, была больная печень. Вид у него всегда был такой, точно он страдал от обиды — то ли полученной, то ли ожидаемой. И в конце концов его действительно обидели. Каждое утро после завтрака он обыкновенно провожал стригальщиков до сарая, но делал это вовсе не из любви к ним — ни к кому из них он не питал особых, симпатий. Он ни к кому не ластился, это было не в его стиле. У стены сарая он просиживал часа два, съежившись, насупившись, — так, будто ему все осточертело, — и рычал, когда мимо проходила овчарка или кто-нибудь из ребят обращал на него внимание. Потом он уходил домой. Что ему нужно было у сарая, знал только он один, никто его туда не приглашал. Может быть, он приходил собирать улики против нас. Повар называл его «моя псина», а ребята называли повара «Рис с приправой», чаще всего добавляя «старый».

«Рис с приправой» был маленьким коренастым толстяком, с круглым, гладким, добродушным лицом, лысой головой и широко расставленными ногами. Он носил большой фартук из синего ситца. Когда-то он был корабельным коком. Может быть, повар не подходил к нашей лачуге, но скорее лачуга совершенно не подходила к нему. Если бы человек с живым воображением стал приглядываться к повару, ему почудилось бы, что пол слегка качается, как палуба корабля, и словно в туманной дымке возникают мачты, снасти и камбуз. Возможно, Рис иногда и сам мечтал о камбузе, но он никогда не упоминал об этом. Ему следовало бы быть в море или мирно почивать под землей, а не стряпать для шайки отпетых парней, работавших поденщиками в запущенном сарае, среди зарослей, в шестистах милях от океана.

Иногда ребята изводили повара и ворчали — или делали вид, что ворчат, жалуясь на харчи, — и тогда он произносил суровую возвышенную речь, по многу раз поминая свой возраст, трудность работы, маленькое жалованье и черствые души стригальщиков. И тогда наш присяжный шутник начинал выказывать повару сочувствие, одним глазом выражая сострадание, а другим хитро подмигивая приятелям.

Как-то в сарае во время перекура дьявол шепнул стригальщику по имени Джорди, что не худо было бы остричь собаку повара, и тот же злой дух заранее подстроил так, что собака оказалась под рукой. Она сидела у загона Джорди, а в машинке стригальщика как раз был гребень для ягнят. Джорди поделился с товарищами этим замыслом, который был встречен полным и всеобщим одобрением; и в течение десяти минут воздух сотрясался от смеха и криков стригальщиков и от протестов собаки. Когда стригальщик дотронулся до шкуры, то завопил: «Так держать!», а кончив, закричал во всю глотку: «Шерсть убрать!», и ребята охотно подхватили этот возглас. Сортировщик собрал «руно», всячески показывая, как усердно он работает, и разложил его, несмотря на громогласное негодование старика Скотти, упаковщика. Когда пса отпустили, он стремглав бросился домой — наголо остриженный пудель с грозными усами и кисточкой на кончике хвоста.

Помощник повара говорил, что отдал бы пять фунтов за изображение рожи, которую скорчил Рис, когда пудель вернулся из сарая. Повар, конечно, возмутился; сперва он был удивлен, потом пришел в ярость. В продолжение всего дня он накалялся, а за чаем принялся за ребят.

— Чего ты ворчишь? — спросил кто-то. — Что это на тебя нашло?

— Нужна мне твоя собака, — заявил один из поденщиков. — Чего ты ко мне привязался?

— Чем это они опять насолили повару? — невинно спросил один из зачинщиков, усаживаясь на свое место за столом. — Неужели вы не можете оставить Риса в покое? Чего вы к нему пристаете? Бросьте измываться над человеком!

[1] Тропическое плодовое дерево.