Спорт королев: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пони, на которых мы с Дугласом ездили, нам не принадлежали, и рано или поздно неизбежно приходилось расставаться с ними. Сначала я сильно огорчался постоянной потерей своих дорогих друзей, но со временем научился не привыкать к ним с такой любовью и нежностью. Изменилось и мое отношение: прежде я горевал, когда уходил хорошо воспитанный, очаровательный пони, со временем сожалел, что уходит трудное животное, которое еще нуждается в тренировке. Я просто страдал, когда видел, как уходит моя работа, сделанная только наполовину. Понятно, когда появлялся покупатель, то пони продавали, не спрашивая, считаю я работу завершенной или нет.

Мистер Смит забрал из Холипорта несколько лучших пони для школы в Лондоне, где Ее величество королева и Ее королевское высочество принцесса Маргарет учились ездить верхом. Для меня было большим удовольствием тогда и остается сейчас размышлять о том, что я помог тренировать пони, на которых две принцессы учились ездить верхом.

Первую скачку я выиграл в восемь лет. Соревнования заключались в том, чтобы без помощи рук первым достать яблоко, плавающее в ведре с водой, и я с сожалением должен признать, что победой обязан отнюдь не своему умению работать с пони. Накануне соревнований ночью, лежа в постели, я придумал способ, как впиться зубами в твердое яблоко, плавающее в воде, и составил программу действий. Фактически был только один путь.

На соревнованиях я спрыгнул с пони, встал на колени перед ведром, набрал побольше воздуха, широко открыл рот над яблоком, придавил его собственной головой ко дну ведра и там, крепко зажав его губами, вонзил в яблоко зубы и вытащил из воды. Я выиграл заезд по минутам, но мама не выглядела счастливой от победы своего сына. Почему-то ей было важнее побыстрее выжать мокрый воротник пальто и высушить влажные волосы. При этом она пророчила мне неминуемую смерть от воспаления легких в ближайшие дни.

Ее страхи не были обычной материнской мнительностью, я и вправду чуть не умер от пневмонии в шесть месяцев и с тех пор легко и часто простуживался. Старший сын Дуглас – полуинвалид, младший – тщедушный заморыш, мама жила в постоянном страхе за нас, и то, что с годами я сделал из себя человека крепкого телосложения, до сих пор удивляет ее.

После этих соревнований отец стал брать меня на парадный круг, где выставляли для продажи лошадей и пони. И когда мне удавалось какой-нибудь уловкой отделаться от школы, я всякий день проводил на парадном круге, показывая пони из конюшни Смита. Я объезжал круг за кругом, чувствуя себя самым счастливым человеком на земле. А отец в это время выполнял свою работу – продавал того пони, на котором я сидел.

Лет десять показы лошадей на выставках-продажах заполняли летом всю мою жизнь. Большая практика и постоянный пример такого опытного специалиста, как отец, позволили мне быстро научиться демонстрировать лучшие качества лошадей и пони. Во всяком случае, года через два после того, как отец первый раз взял меня на парадный круг, я начал выигрывать призы по классу пони и по классу верховой езды и добавлял свою долю в стеклянную вазу, где хранилась общая коллекция медалей, полученных пони и лошадьми за время их короткого пребывания в этой конюшне. Себе я мог оставлять только награды по классу верховой езды, которые хранил в ящике комода, потому что мне казалось нескромным нацепить на себя большой пунцово-красный круг с надписью «Лучший мальчик-наездник».

Первый раз я встретил Ее величество королеву, когда мне было двенадцать лет. Это случилось в Ричмонде на выставке лошадей, где я занял первое место по классу верховой езды и получил в награду охотничий кнут. Маленькая девочка с внимательным взглядом очень старательно вручила мне награду. Я поклонился и поблагодарил принцессу Елизавету, и она ответила мне улыбкой. Долгие годы я пользовался этим кнутом, он и сейчас хранится у меня среди других призов.

Без всякого волнения я воспринимал результаты соревнований по классу пони. Побеждал, если животное было хорошим, и проигрывал, если было плохим, и насколько я помню, без гордости в первом случае и без ревности во втором. По-моему, в этом отражался отцовский профессиональный подход к показу лошадей и пони. Он внушил мне, что на выставках демонстрируют достоинства животных, а вовсе не мои, и победа присуждается пони, а не наезднику.

Даже когда я выигрывал соревнования по классу верховой езды, он похлопывал меня по плечу – высший знак одобрения, – а потом на всякий случай бросал какое-нибудь замечание, предназначенное заземлить мое мнение о себе, если бы вдруг оно взлетело слишком высоко.

– За такую вытянутую вперед голову я бы не дал тебе первое место, – говорил он. Или: – Как ты думаешь, сынок, для чего тебе пятки? Используй их в следующий раз. – А иногда он просто раздувал ноздри и выдыхал: – Гм-м. – И этот звук означал, что он ждал от меня большего. Двадцать лет спустя, когда я выиграл скачку на лошади, которую тренировал Джек Энтони, трижды побеждавший в Большом национальном стипль-чезе, один из самых знаменитых жокеев моего детства, он напомнил мне слова, которые обычно повторял тогда отец: – Если будешь тренироваться, сынок, придет день, и ты научишься.

Но как бы мне ни нравились показы пони и лошадей, я с нетерпением ждал их окончания, предвидя прозрачные зимние утра с волнующим завыванием охотничьих рогов. Охота стала страстью моей жизни.

В дни школьных занятий было две возможности избежать уроков в надежде занять свое место позади собак. Первая – убедить маму, что охота гораздо полезнее для здоровья, чем сидение в душном классе рядом с уже простуженными мальчиками. И вторая – доказать ей, что у меня нет высокой температуры. Как и у многих детей, температура у меня часто поднималась без всякой видимой причины. И если мама видела, что у меня чуть покраснели щеки, тут же появлялся термометр. Но я сумел добиться таких успехов в пропуске уроков, что школьный инспектор стал постоянным гостем нашего дома, и мое потребление аспирина можно считать рекордным.

Когда мне исполнилось семь лет, отец первый раз решил взять меня на охоту. Но безжалостное чувство юмора Дугласа чуть не испортило мне праздник. Я услышал, как отец говорил, мол, утром надо будет приучить меня к крови, и неосторожно спросил у Дугласа, что это значит.

– О, ничего особенного, – с ужасной ухмылкой объяснил он. – Охотники разрежут живот лисы и всунут туда твою голову.

Эта ужасная картина стояла у меня перед глазами и не давала уснуть, такой долгожданный день теперь представлялся кошмаром, но, когда наступил самый отвратительный момент, охотник лишь ласково провел мне по щеке смоченным в крови пальцем и подарил лисий хвост.

С этого дня я не мог ни о чем думать, кроме как о волшебном волнении охоты: мне снились летящие навстречу изгороди, за которыми петляли хитрые лисы, и лай собак, бегущих впереди. Когда же я не спал, то или вспоминал прошлую охоту, или строил планы на будущую. В школе я корпел над арифметикой, которую считал для себя абсолютно бесполезной, а сам думал: «Как раз сейчас они спустили Эшриджвуда», а когда после ленча я шел попинать мяч на футбольном поле, то мысленно представлял, как они затравили лису возле Хейнс-Хилла и уже возвращаются домой. И естественно, отметки по арифметике оставляли желать лучшего, и в день охоты мяч всегда летел не туда, куда надо.

Рождество вдруг потеряло свою высшую важность в моем детском календаре. У меня уже не вызывало восторга предвкушение, как я буду открывать пакет с подарком, не волновали радостные гимны во время рождественской службы в церкви. Мне нужно было время для более серьезных рождественских дел: начистить седло и сапоги, чтобы они блестели, будто зеркало, подготовиться к самому важному дню в году – дню большой охоты.

Очарование охоты для меня никак не связывалось с конкретным убийством лисы, оно просто означало успешное завершение дня. Очарование охоты заключалось в восхитительной свободе: я носился по полям так быстро, как только мог, и так отважно, как позволяла моя храбрость. Я пытался заставить пони идти следом за хорошей лошадью, знал каждый куст и каждый камень в округе и считал делом чести никогда не въезжать в ворота, если можно перепрыгнуть с пони через забор.

За исключением года смерти деда, зимой охота, а летом показ пони и лошадей стали для меня главным занятием, пока Вторая мировая война не прервала налаженный ход вещей. После смерти деда бабушка осталась одна в большом доме, потому что все ее дети были женаты или замужем, имели свои дома и своих детей. Даже Дуглас вырос, здоровье его стало крепче, и он вернулся к нам. Тогда решили для компании послать к бабушке меня, и почти год я прожил у нее. А мои дяди, тети, кузены и кузины по очереди приезжали в гости, но даже их приезды не прогоняли печаль и тишину дома. Он стал похож на раковину, в которой свистит шум прошлого. Грустное настроение создавал не только уход притягательной личности деда, просто все чувствовали, что пришел конец целой эпохи в жизни нашей семьи.

В конце концов ферму продали. Дед завещал ее своим детям, но ни один из его трех сыновей не мог выкупить хозяйство у своих братьев и сестер, да никто фактически и не хотел, потому что фермерство в начале тридцатых годов вовсе не казалось процветающим бизнесом.

К великому моему негодованию, приходилось продолжать образование, и каждый день я ходил за две мили в маленькую двухкомнатную школу в деревне Лоуренни. «Ранец за спиной, свежеумытое лицо, нехотя он полз, будто улитка, в школу» – эти строчки из детских прописей как нельзя лучше подходили ко мне.

Никогда бы не поверил, что буду добровольно ходить в школу, стараясь ускользнуть пораньше, пока никто меня не заметил, и полмили бежать, оглядываясь, не гонится ли кто за мной. И если вы подумали, что я убегал в школу потому, что дома было еще хуже, то это правда. На ферме есть работа, которую обычно выполняет мальчик, а в тот год я оказался у бабушки единственным мальчиком. Работа заключалась в том, чтобы выметать из-под молотилки пыль. Я ненавидел веник и пыль. Даже школа казалась лучше. Но увы, в те дни, когда мне удавалось ускользнуть незамеченным, кого-то посылали в школу, и меня забирали с уроков и возвращали на мой пост. Молотилка работала примерно неделю, и потом мое отношение к школе вновь становилось нормальным.

На старом верном осле я совершил прощальный, печальный объезд любимых полей, спускавшихся к устью реки, проехал по лесу, меня переполняло детское чувство отчаяния, ведь рушились все основы моей жизни, я понимал, что больше ничего того, что было, не будет.

Но как только я вернулся в дом родителей, к моим пони, я быстро забыл свою печаль и снова вошел в размеренный порядок: охота, показ пони и лошадей и различные уловки, чтобы не ходить в школу.

В двенадцать лет я пропустил целый летний семестр. После Пасхи мама послала меня к зубному врачу на обычную весеннюю проверку, и тот сказал, что мне нужно надеть на зубы скобку. Два передних резца, которые так прекрасно помогли выловить в ведре яблоко и выиграть соревнование, сейчас занимали большую часть лица: два великолепных, белых, больших зуба не умещались во рту и не давали сжать губы. Утром в воскресенье я еще раз сходил к врачу, и он снял мерку для скобки.

А в полдень в школе верховой езды я работал с нервной и очень породистой пони, которую звали Тьюлип. Я делал круг за кругом, пытаясь успокоить и охладить ее, и пришел момент, когда я хотел, чтобы она пошла в одну сторону, а ей хотелось свернуть в противоположную. Темпераментные животные, когда что-то мешает им, иногда в ярости поднимают передние ноги в воздух и стоят только на задних. Так же поступила и Тьюлип. Но, к несчастью, она не удержала равновесия и упала на спину прямо на меня, лука седла врезалась мне в лицо.

Не помню, что случилось потом. Я пришел в себя в больнице, слабый и совершенно неспособный говорить. Двух больших зубов, на которые собирались надеть скобку, больше не было: хирург нашел их где-то позади носа. Верхняя челюсть, небо и нос сломаны в нескольких местах, и вообще вид ужасающий. Но все быстро зажило, и я был еще совсем молодой, так что даже дыра на месте двух резцов постепенно затянулась, другие зубы заполнили свободное пространство.

Но разбитое лицо давало отличный повод долго не ходить в школу, хотя на парадный круг я вернулся, когда еще не мог как следует говорить, едва кожей затянуло раны. Я от души благодарен врачам, которые объяснили маме, что сын еще не так хорошо себя чувствует и потому не может посещать школу в Мейденхеде и что меня надо осенью отправить в тихое, спокойное место. В частной школе, выбранной мамой, не было инспектора, который бы проверял причину моего отсутствия, и там я еще реже появлялся на уроках.

Случай с Тьюлип подарил мне восхитительное приключение. Владелец цирка, великий Бертрам Миллс, узнав, что я все лето могу участвовать в показе пони, не отвлекаясь на занятия в школе, попросил отца позволить мне работать у него. Отец согласился, и я был в восторге.