Иногда он усаживал ее на колени, ласкал и гладил. Но была она уже тяжела для него, и вскоре он шутя сталкивал ее:
— Чьто ти такая., тажелая? Лощядка?..
— Какая уж есть… Иосиф Виссарионович. Сами говорили, чтоб толстела.
— Дай поцелую. Люблу тэбя… лощядка… И чэм это ты пахнэшь? Черемухой? Полынью? Чэм?
— Собой пахну… Для вас… Запах у меня такой!
— Дай… Понюхаю эще.
И жадно втыкался носом, усами в передник, в подмышки боящейся щекотки Валечки. Целовал через платье груди. Гладил полные, с наплывом даже, колени. Их особенно любил.
— Наркотик мой… Чэм мажешься?
— Да ничем… Иосиф Виссарионович..
— Врощь… Мажещся!
— Нет.
— Мажешься!
— А вот и нет..
— Мажешься!
— Ну, тогда мажусь.
— Чэм?
— Чем вам нравится… Да нет же! Запах у меня такой, черемуховый вроде., с детства. Я ведь не виновата..
— Виновата… Приворожила., мэня… Прыдешь сегодня.
— В каких?
— Сама выбэри..
— Ладненько… Я знаю.
— Всо ты знаэщъ, лощядка. За то и люблу.
И опять улыбался, добрел. В такие минуты казался добрее доброго. Глаза теряли тигриный прицел.
Просто пожилой, сутулый, невзрачный, в сероватом кителе. Пенсионер.
А он и вправду получал пенсию. В конвертах приносил Поскребышев. Клал на стол, убирал в сейф. Позднее приказал переводить на книжку. Впоследствии на книжке оказалось девятьсот рублей… Отдали Светлане.
Во всех же привычках своих Сталин был настолько консервативен, что это граничило только с неврозом. У женщин любил скромные длинноватые платья. С этим его пристрастием, для кого-то, возможно, смешным, Валечке приходилось особенно считаться. Был вот такой, к примеру, случай. Подавала обед и стояла рядом, а он обнял ее привычно, как свою женщину, гладя ноги через подол тонкого летнего платья, и вдруг бросил салфетку, сурово взглянул.
И тотчас она, едва не вздрогнув, поняла тоже. Сегодня была не в той форме, в какой безоговорочно полагалось ей быть. Он признавал женщину женщиной, только если она была в рейтузах — так назывались тогда длинные панталоны с резинкой. А Валечка сегодня стирала белье и надела короткие ситцевые трусы.
— Стиралась я, — пытаясь как-то выкрутиться, пробормотала она.
— Всэ, чьто лы… выстырала?
Он отодвинул стул, не стал больше есть и ушел курить на веранду.