Прощай, цирк: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вдруг до меня донесся легкий аромат — кто-то остановился возле меня. С трудом разлепив веки, я подняла глаза на стоявшего рядом человека. Им оказалась девушка с длинными крашеными волосами, сбегавшими по плечам. У нее был беспокойный, бегающий взор. Я не задала ни единого вопроса, но она и сама знала, что ей требовалось, потому что тут же взглядом указала на нужное лекарство. Я достала коробочку санчхончхуна и вручила ей.

Только теперь ее лицо заметно оживилось. Она передала мне деньги. Я не стала даже пересчитывать, уверенная, что она заплатила верную сумму. Отойдя на несколько шагов, девушка неожиданно обернулась, и мы на секунду встретились глазами. Кажется, в тот миг она поняла, что я так же, как она, больше не способна жить без лекарств. Нас мучила одна и та же болезнь.

После ее ухода я по привычке стала убирать коробочки и упаковки в портфель. Вот тигриный пластырь стоимостью в пять тысяч вон, его применяют при растяжениях, головных болях, наклеивают на синяки, места комариных укусов. А это препарат анбинабдонпхён, одна таблетка которого стоит десять тысяч вон. Он используется как лекарство от головной боли, средство для похудения, а также как обезболивающее. Я выучивала названия и цены, как школьник учит таблицу умножения. Поглощенная своими сборами, я не заметила, как наступил вечер.

Меня снова начинало клонить в сон. Требовалось выпить лекарство. Я посмотрела по сторонам, ожидая увидеть запоздалых пешеходов, но вокруг было пусто. Я не спеша закончила укладывать товар. Мне не хотелось идти домой. Моя комнатушка теперь казалась мне более тесной и мрачной, чем гробница. Я напоминала себе несчастливого путешественника, который ушел из дома, ничего не взяв с собой, а теперь возвращается без всякой охоты. Да только и дом-то принадлежал не мне. Во всем мне чудился упадок, тлен, в голове мелькали странные картины: замерзшие цветы расцвели и снова увяли, а по моему телу шныряли мыши.

Поднявшись по лестнице, я замерла у входа в подземный переход, раздираемая сомнениями. Но секундой позже, решившись, я уже двигалась в сторону автовокзала. Здание автовокзала располагалось в противоположной стороне от моего дома. Каждый час сюда прибывало множество людей и столько же уезжало отсюда. Я надеялась, что там я смогу урвать себе толику человеческого тепла.

Даже в столь позднее время в помещении автовокзала яблоку было негде упасть. Я увидела, что многие пассажиры совсем легко одеты, и внезапно осознала, что близится весна. Я жила, не замечая, как проходят дни. Обычно перед первым днем весна моя родная мать всю ночь лепила пельмени. Она говорила, что, если угоститься такими пельменями в сольлале[65], не забыв оставить немного для духов, те уйдут сытые и довольные. Тогда весь год проживешь без болезней. Интересно, сегодня мама тоже лепит те самые маленькие, нежные пельмени?

Примостившись на стуле в зале ожидания, я смотрела телевизор, сонно моргая. Чтобы не уснуть, я все время меняла положение тела. На экране мелькали фигуры людей, направлявшихся к автовокзалу, чтобы на праздники уехать в свои края. Волны дремоты накатывали все чаще, и я старалась держать глаза широко открытыми, но ничего не выходило: мысли путались, изображение на экране расплывалось. Смежив веки, я вслушивалась голос диктора:

— После сольлаля ожидается рост цен на масло. Завтра проблемы с движением могут возникнуть на дорогах, ведущих из города. На завтра назначена церемония прощания, после которой начнет свое плавание экспедиция, направляющаяся в Россию; ее участники планируют пересечь Восточное море на плоту. Завтра погода, видимо, будет ясной, с обычной для этого времени года температурой. Завтра нас ждет теплый день, теплый день…

Весна уже вступила в свои права, пришла пора цветения деревьев, но я ничего об этом не знала. Во мне по-прежнему жила зима. Надевая толстое зимнее пальто, я выходила из дома. Портфель с лекарствами оставался валяться на полу. Вместо того чтобы идти к подземному переходу, я шагала на автовокзал и, делая вид, что провожаю кого-то, сиротливо сидела там до вечера, а потом пускалась в обратный путь. Весна уже подходила к концу, а та женщина все не возвращалась.

Автовокзал. Отсюда можно поехать куда угодно, но я давно забыла, что тоже могу отправиться куда мне захочется. Однажды весенним утром, когда ярко светило солнце, я увидела одну женщину. Она, мягко ступая, подошла ко мне и взяла меня за руку. Она нежно улыбалась. Следуя за ней, я купила билет и села в автобус. Прислонившись к ее плечу, я задремала. Это был глубокий и сладкий сон.

Вот я и приехала в Сокчхо. Я вижу море, которое вы так хотели показать мне, волнорезы и возвышающийся рядом с ними красный маяк. Устроившись на волнорезе, я смотрю на бесконечное, бескрайнее море. Вон там, вдали, смутно виднеется корабль. Сейчас он так далеко, что кажется совсем крошечным, но я уверена, что на самом деле он очень большой. Кто знает: идет ли он в направлении порта или направляется в далекие моря?

Я часто вспоминаю гробницу. Ту самую, куда мы ходили вместе с вами. Гробницу с двумя усыпальницами. Я все еще помню музыканта, игравшего на бипха, и плавно двигавшихся танцовщиц. Однако теперь мои воспоминания потускнели. Гробница, которая соединяла нас с вами, словно антенна, неустанно посылавшая нам сигналы друг о друге, теперь молчит. Стихли тонкие мелодии бипха, исчезли грациозные танцовщицы, растворились в небытии музыканты. Я увязла во мраке, что гуще, чем тьма в гробнице. Теперь все, что поддерживает меня в этом мире, — это горсть таблеток.

Глотая лекарства, я представляю себе залитый солнцем лес, мягкие иголочки корейской лиственницы, что уже окрасились в нежно-зеленый цвет; свежие побеги тянутся все выше и выше, словно состязаясь в росте. Везде, куда ни глянь, цветут одуванчики и ландыши. Вместе с терпким запахом сосновой смолы в лесу веет ароматами цветов. Прохладный весенний ветер бережно ласкает, обдувает мое лицо; слышится пение сладкоголосых пичуг и стрекот насекомых, живущих в траве.

Мои фантазии заставляют меня жить. Но теперь даже представлять что-то стало очень тяжело. Мне все время хочется спать. Не в силах преодолеть дремоту, я снова глотаю таблетку.

Но где вы сейчас? Я давно живу здесь, но до сих пор не понимаю, зачем вам понадобилось приезжать сюда. Хотя я и сама не знаю, зачем отправилась в эту страну, — может быть, из-за вас? Признаться, я не уверена. Ваше лицо я вижу неясно. Сколько я ни старалась воссоздать его в памяти, ничего не получается. Наверное, это из-за лекарств.

Я вспомнила сгустки крови, которые когда-то унесла вода; те красные комочки были частью меня. Мне слышится смех мужа и приветливый голос матери. А ведь я решила все забыть, все… И теперь настало время возвращаться туда, в теплую гробницу. Туда, где я жила. Теперь мне можно немного отдохнуть. Кажется, кто-то зовет меня. Это, случайно, не вы? Ах, какое горячее солнце этой весной…

11

Мне чудилось, что мой брат стал совершенно другим человеком. Он, словно деревенский дурачок, надев нарукавную повязку, бегал по «Дон Чхун Хо» и везде совал свой нос. Если кто-то устраивал ночные посиделки, он опрометью несся в камбуз и возвращался с самой разнообразной снедью, какая только попалась ему под руки; а если кто-то начинал поносить капитана, он мчался, чтобы взять того за шиворот и хорошенько встряхнуть.

Члены экипажа, поощряя такое поведение брата, не успевали менять ему нарукавные повязки. Все тягостные обязанности, вся грязная работа теперь доставалась ему.

Когда мы заходили в порт Хуньчуня, он шлялся вместе с Санвоном, напиваясь до поросячьего визга и снимая проституток, или тайком пересекал границу, проходящую по реке Туманган.

Такая активность, с одной стороны, говорила о том, что худшее для него осталось позади, но с другой — он словно бесновался от отчаяния; я не мог ни контролировать его, ни предложить ему поддержку. Ведь лишь со мной он по-прежнему держал себя холодно и равнодушно.

Когда мне удавалось вырваться, я садился в автобус и мчался в Яньцзи к моей Ёнок. До самого отплытия я лежал в ее объятьях и вел бесконечные разговоры о брате и его цирковых номерах, о времени после полудня, когда мне случалось задремать под шелест весеннего ветра, обдувавшего цветущие деревья, о матери, навечно уснувшей под лагерстремией. Она внимательно слушала меня и с нежностью гладила по волосам.

Когда я засыпал рядом с ней, мне снились мать, брат и девушка. В моих грезах стояла весна, щедро сыпавшая лепестками цветов, и я каждый раз возвращался в эти яркие дни. Иногда мне являлся образ мужчины, уплывавшего в море на маленьком плоту.

Пока я наслаждался ласками Ёнок, прошла зима и наступила весна: повсюду распустились цветы. Вся плантация фруктовых деревьев вспыхнула белым цветом — то цвели сагвабэ. Дул теплый весенний ветер. Откуда-то издалека доносился голос Ёнок. Весна вернулась в мир, когда я уже отчаялся ждать. А вместе с весной ко мне вернулся и брат.

Игра с глупыми нарукавными повязками когда-нибудь должна была кончиться, — это было лишь делом времени. Люди устали от клоунских выходок брата, чувствовали себя неловко из-за его чрезмерной преданности и навязчивости. Теперь они хмурили брови, вставали и уходили, едва он начинал кривляться. Брат же, видя это, становился еще более угодливым и прилипчивым. Если на него не обращали внимания, он злился, а когда что-то было ему не по душе — хватал все подряд и расшвыривал куда придется. В конце концов он страшно надоел всему экипажу корабля своей драчливостью и наглостью, благодаря которой он мог в любое время дня и ночи заявиться хоть на мостик, хоть в машинное отделение. После того как он в третий раз схватил капитана за воротник, тот выделил ему отдельную каюту. Получив в свое распоряжение собственное помещение, брат снова замкнулся в себе.

Но он вернулся. Он вернулся ко мне прежним братом, который ничего не мог сделать без меня. По крайней мере я так думал, глядя, как он спокойно лежит возле меня. Он только сейчас, кажется, осознал, что ему безопаснее находиться рядом со мной. Помотавшись от Кореи до Китая, он в конце концов возвратился ко мне. И я успокоился.

В природе цвела весна, но на «Дон Чхун Хо» все еще лютовала зима. Жесткий контроль на таможне не давал послаблений. Строгая проверка товаров и четкие ограничения по весу приводили к тому, что люди сворачивали челночный бизнес. Сократился не только объем сельскохозяйственных продуктов, перевозимых за границу, но и самих тайгонов на корабле тоже, кажется, стало меньше.

Мрачную атмосферу траура, царившую на судне, оживила русская цирковая труппа, возвращавшаяся на родину с гастролей. Артисты возвращались гораздо позже намеченного срока: приходилось продлевать гастроли из-за того, что было мало зрителей.

Но еще до того, как они поднялись на борт корабля, среди экипажа пошли многочисленные рассказы, анекдоты, связанные с цирком. Российский цирк с его более чем тридцатилетними традициями считался лучшим в мире в том, что касалось работы с крупными животными. Медведи, разъезжающие по тросу, кошки на роликовых коньках, львы, готовые подставить брюхо, стоило дрессировщице щелкнуть кнутом. Все, кто побывал на представлении, только и говорили о том, как лев прыгал через огненный обруч, а красавица-дрессировщица бесстрашно засовывала голову прямо в пасть зверю.

Слушая их рассказы, я представлял себе жестокую картину: лев, расколов череп дрессировщицы, как грецкий орех, разбрасывает кровавые куски ее плоти по арене; люди, дрожа от ужаса, в панике пытаются выбраться; хищники с диким ревом бросаются на самых неуклюжих зрителей. И хотя ничего подобного не произошло, без происшествий все равно не обошлось. Виновницей оказалась одна из лошадей.

[65] Сольлаль — новый год по лунному календарю.