— А ты как думаешь? Когда тебя лупят по физиономии, ощущение такое же. Недоумок.
— Я не о том. Как тебе ее тело? Чувствуешь себя грешником? Похоже, что о тебя трется сам Сатана? Ты сгораешь на медленном огне?
— Ну, примерно. Ты все правильно понимаешь.
— Врешь.
— Оу ай!
Затем Джошуа сказал что-то по-гречески, чего я не совсем уловил, а шлюха ему ответила — ну, как бы.
— Что она сказала? — спросил Джош.
— Не знаю. Видишь ли, я не очень силен в греческом.
— Я тоже. Я не понял, что она сказала.
— У нее рот занят. Она приподнялась.
— Уже нет, — сказала она по-гречески.
— Эй, а я понял!
— Она держала тебя во рту?
— Ага.
— Какая гнусность.
— Но ощущение вовсе не гнусное.
— Правда?
— Ага, Джош, и я должен тебе сказать, это поистине… о господибожемой!
— Что? Что случилось?
— Она одевается.
— Вы уже нагрешились? И всё?
Шлюха сказала что-то по-гречески, и я опять не понял.
— Что она говорит? — спросил я.
— За те деньги, что мы ей дали, с тебя хватит.
— И как — теперь ты понял, что такое прелюбодеяние?
— Не очень.
— Ну так дай же ей еще денег, Джошуа. Мы останемся здесь, пока ты не научишься всему, что должен знать.
—Ты хороший друг, раз согласен так ради меня страдать.
— Не стоит благодарности.
— Нет, правда, — сказал Джошуа. — Больше самого себя возлюбил ты друга своего.